«Империя полураспада»

- 1 -
Александр Холин Империя полураспада (мистико-фантастический детектив)

Самая губительная ошибка, которая когда-либо была сделана в мире, – это отделение политики от нравственности.

П. Б. Шелли

Кто не способен выдумывать небылицы, у того один выход – рассказывать были.

Л. Военарг

Вступление

С давних времён у человека одним из самых болезненных интересов было возвращение к минувшему, то есть самому произвести расследование: откуда всё произошло? Кто такие люди по своей сути? Где та движущая сила, управляющая миром? И человек лишь потом задавался вопросом: «Что будет?».

Итак, что же было со всеми нами? Одни пытаются уверить, что человек-де произошёл от обезьяны. Но переходный момент между австралопитеком и неандертальцем так и не обнаружен. Тем более что таких случаев в природе никогда не наблюдалось. Любой вид животного не может так вот запросто перейти в иной. С другой стороны очень многие пытаются ниспровергнуть тезис, что всё наше «здравомыслие» сотворено Всевышним.

Зачем Ему всё это было надо?

Вопрос логичен, с точки зрения человека. Но и ответ напрашивается соответствующий: затем, хотя бы, что душа наша, то есть Божественное начало, наш огонь может развиваться и пребывать только в физическом теле. Кроме этого Господь каждому человеку подкидывает испытания и смотрит, как сотворённое Им существо справляется с разными жизненными рогатками. Ведь если человек не ломается, не гнётся, не ищет «стрелочников», глупых оправданий и увёрток, значит, а терпеливо принимает жизнь такой, какая она есть, он действительно дитя Божье.

Известно одно высказывание или, если хотите, откровение: «Я есмь огонь внутри Себя, огонь служит Мне пищей и в нём Моя жизнь». Догадываетесь, кому принадлежат эти слова, и что за ними скрывается? Но в то же время господа материалисты утверждают, что человек, мол, только тогда и стал человеком, когда взял палку в руки и приручил огонь! Приручил?! Разве можно приручить что-то самоё в себе? Разве можно управлять движением Солнца или остановить мчащийся на полной скорости поезд, накинув на него ковбойское лассо?

Человек в допотопные времена просто жил и размножался на тёплой планете.

Зачем ему огонь? Не логичнее ли предположить, что он бежал бы от огня, как и остальные животные? Меж тем человек всегда находит в огне часть себя самого. Человек тянется к нему, как… как ребёнок к матери. Не странно ли?

«Огонь и тепло дают ключ к пониманию самых разных вещей, потому что с ними связаны неизгладимые воспоминания, простейший и решающий опыт каждого человека. Огонь – это нечто глубоко личное и универсальное. Он живёт в сердце. Он живёт в небесах. Он вырывается из глубин вещества наружу. Он прячется в недрах материи, тлея под спудом, как затаённая ненависть и жажда мести. Из всех явлений он один столь очевидно наделён свойством принимать противоположные значения – добра и зла. Огонь – это сияние Рая и пекло Преисподней, ласка и пытка. Это кухонный очаг и апокалипсис… Огонь противоречив, и поэтому он универсальное начало объяснения мира». [1] Вот поэтому любой человек, не говоря уже о наших пожарных и МЧС, готов всегда провести скрупулезное следствие и узнать фантастическую причину возникновения огня.

Глава 1

Вертолёт МЧС методично рассекал непробиваемую крышу Останкинского тумана. Собственно, это был вовсе не туман, а плотный густой дым с места пожара. Всего несколько часов назад Москву встряхнула свеженькая сплетня: горит Останкинская телебашня! В это трудно было поверить, во всяком случае, поверить сразу. Как же так? Ведь самая большая в мире! Ведь там защита на защите и защитой защищается! Строили-то, в какие времена? – мы догоним и перегоним братанов-американов! Значит, использованы все существующие и несуществующие сопроматные законы с правильными, семижды семь проверенными расчётами. Такого просто не может быть, потому что быть не может!

С другой стороны, тут же подкрадывалась мыслишка: а вдруг? Хотя вертолёт летел неслабо, только эти мысли неслись много быстрее в амбициозной башке Родиона Рожнова, капитана пожарной службы, спешащего на небывалый в мире пожар. А что?! Нигде, никогда такого ещё не было и, скорее всего, не будет. Здесь Россия опять утёрла нос америкосам! Просто смех сквозь слёзы.

За капитаном Рожновым заехал домой сам заместитель начальника Пожарной Авангардно-Спасательной Службы при Совете Министров России. А это далеко не «абы как» и не «абы что».

Подполковник Наливайко заехал не просто, мимоходом, а прилетел на вертолёте, севшем на площади перед Киевским вокзалом. В этом людном месте гнездилось множество торговых точек, но пустого места пока хватало. Вертолёт приземлился недалеко от дома. Необычайное зрелище привлекло внимание привокзальных бомжей и праздных любопытствующих. Виданное ли дело, Киевский вокзал постепенно превращается в почти частный аэродром!

Дверь квартиры долго не открывалась, но, наконец, резко распахнулась, обнажив невыспавшегося и очень сердитого хозяина коммунальной берлоги.

– Какого лешего!.. – с порога рыкнул хозяин. Но, увидев, кто к нему пожаловал, сразу стушевался. – Товарищ подполковник?! Вы? Но как вы узнали?.. Ах, да. Что я говорю, – вслух мыслил Рожнов.

– Может быть, разрешишь войти? – спросил Наливайко, вполне понимая растерянность хозяина.

– Конечно, конечно, – посторонился Рожнов.

Подполковник, не разуваясь, прошёл в комнату, заглянул в кухню, потом обернулся к капитану:

– Один, что ли? Собственно, это и хорошо. Никто мешать не будет.

– Чему мешать? – округлил Рожнов полусонные глаза.

– ЧП у нас, капитан. Собирайся.

– Но ведь я же отстранён от службы за самовольство при выполнении поставленной задачи, – протокольно отчеканил Рожнов.

– Ладно тебе, Родион, обиженку корчить, – прикрикнул на него подполковник. – Ты прекрасно знаешь, что лично я без дела не заявился бы. Ферштейн?

– Яволь, – кивнул хозяин. – Чем могу?..

– Можешь. Сорок армейских секунд тебе на сборы. Остальное расскажу по дороге.

– Сорок пять, – пробовал торговаться Рожнов.

– Я сказал – сорок! – отрезал Наливайко. – Выполнять!

…Внезапно клочья дыма разлетелись в стороны, перед глазами возникло небывалое зрелище. Ночь, совсем не интересующаяся пожаром, стремилась к своему завершению и таяла прямо на глазах. А ещё ей помогала башня, превратившаяся к этому времени в саркофаг теле-радиотрансляции во всей столице и не только. Казалось, даже тело бетонного саркофага прорезают насквозь плазменные лучи онгонного сатанинского огня. Ведь не может же гореть в огненной ауре бетонный монолит! Тем не менее, это было. Клубы чёрного ядовитого дыма разносились далеко над городом. Куча пожарных машин, сгрудившаяся у фундамента, бесцельным образом поливала бетонные стены из брандспойтов.

Вертолёт примостился в проезде Дубовой рощи недалеко от Останкинского кладбища с наветренной стороны, чтобы заранее не нахвататься угарного газа.

Что ожидать от происшествия и как с ним бороться – пока не знал никто. Хотя отсюда видны были суетящиеся вокруг башни пожарники. Да что толку? Пытаются по раздвижным пожарным лестницам добраться насколько возможно, только толку от этого – чуть. Такая лестница выдвигается максимум на пятьдесят метров. Хотя бригадир прибывшего наряда сообщил о возможности или, скажем, попытке урезонить внутреннее горение, ведь огонь распространился пока ещё не везде. Но для этого необходимо было увидеть, разобраться в ситуации и сконцентрировать мечущихся пожарников в мощную заградительную команду.

«Если вы допускаете ошибку в описании природы огня, ваша ошибка распространится на все отрасли физики – ведь во всём, что создаёт природа, главным агентом всегда является огонь». [2]

Надо же. Это самое Родион вычитал накануне пожара! Как будто кто-то предупреждение послал. Ведь эта любопытная фраза запомнилась почему-то. Известно, что ничего случайного в мире не бывает. Только все логические выводы необходимо было отложить на потом. Философствовать сейчас некогда. Надо сообразить, что же всё-таки происходит.

Гореть могут только кабельные фидеры, а потушить кабель в бетонном «бронежилете» практически невозможно. Думай, Рожнов, думай! Вообще, стоит ли гасить эти фидеры? Сгоревший кабель всё равно не вернёшь, а биться об стенку лбом небезопасно. Может, просто в доступных местах перерубить кабель? Это одно из наиболее реальных решений. Ладно, не стоит голову забивать, как бороться с пожаром, не обследовав ещё самоё место? Вдруг какая-нибудь другая проблема возникнет? Просто так Наливайко не прилетел бы. Он хотел по дороге о чём-то рассказать, да промолчал, значит, так надо.

Несколько десятков струй воды били из брандспойтов. Казалось, башня живёт какой-то своей особенной жизнью. Огонь мог пульсировать только по кабельным каналам внутри башни, как кровь по жилочкам человечьим.

– Капитан, – выглянул из вертолёта подполковник. – Я сейчас. Нам надо к генеральному конструктору, он во-он в том доме живёт, – Наливайко показал на квартал жилых домов, кучковавшихся неподалеку от пламенеющего объекта.

Родион Рожнов на секунду залюбовался вышедшей из-под контроля стихией, диктующей окружающему миру свои безапелляционные требования и не принимающая ничего лояльного, дипломатического.

Вот уже десять дней, как капитан Рожнов был отстранён от исполнения служебных обязанностей за непротокольное самовольство в служебной обстановке. Мало ли что – усмирил пожар! Мало ли что – применил систему направленных взрывов! Москва – не научно-исследовательский полигон! Мало ли что в России практически все относятся к потенциальному возникновению пожара с великорусским пренебрежением. Не положено – значит, не покладено. И никому ничего не докажешь. Только к запретам у нас в стране испокон веков неравнодушны. Могут запретить и пожарнику пожар тушить, Рожнов даже улыбнулся, вспомнив нашумевший пожар в Капотне. А ведь «Нефтеперегонный» – не хрен с морковкой…

Мобильник несколько минут усиленно надрывался. Капитан вышел из ванной, на ходу вытирая руки полотенцем. Подцепив мобилу, он всё же глянул на определитель и скабрёзно усмехнулся.

– Капитан Рожнов слушает, – буркнул он хриплым, не успевшим избавиться от неудовольствия голосом.

– Рожнов?! Где тебя носит? – взорвалась трубка.

– Ага, скажи «где, где», так и тебе захочется, – парировал Родион.

– Ты мне кончай пургу мести. В Капотне на «Нефтеперерабатывающем» пожар. Так что ноги в руки и…

– Слушай, майор, моя смена закончилась, – перебил Рожнов. – Позвони Тяглову. Он с пожарами не хуже справляется.

– Ты, Рожнов, не лезь на рожон, – рявкнула трубка. – Сказано выезжать, значит, выезжайте. И в полном составе. Ты лично отвечаешь.

Родион Рожнов постоянно грызся с майором Красновым из-за несоответствия взглядов. Но это уже дела не касалось. Начальника, какой он ни будь уважаемый, полезно держать всегда на расстоянии, а то живенько оседлает и ножки свесит.

– Разве я когда-нибудь увиливал от службы, майор? – спокойно осведомился Родион. – Вспомни, совсем недавно в Одинцово на пожаре «Одилака» так рвануло, что мало не показалось. А всё потому, что ты по-своему сделал, но отвечать мне пришлось.

– Не лезь в бутырку, Родион, – поутих немного майор. – Кто старое помянет, тому глаз вон. А я тебе дело предлагаю. Ты давно у меня канючишь – дать разрешение на направленный взрыв? Считай, выпросил.

– Да ну? – не поверил капитан.

– Вот те ну, – гнул своё майор. – В Капотне на «Нефтеперерабатывающем» пожар пока ещё третьей категории. Чтоб он не перерос в пятую, дуй туда с отборными оглоедами и проводи свои долбаные опыты. Тем более, что это все в черте города, хоть и на берегу Москва-реки. В общем, сказано – выполняй. А вздумаешь кочевряжиться, завтра же будет рапорт начальнику ПАСС ГУВД, генерал-майору Рубцову лично. Это я тебе официально обещаю.

– Слушаюсь, – только и смог вымолвить Родион. – Но не забудьте распорядиться, чтоб из Балашихи в срочном порядке пригнали цистерну жидкого азота.

– Какой, к хрену, азот? У тебя всё с крышей в порядке?

– Не ори, майор! – взорвался Рожнов. – Не будет азота – можешь свой рапорт в задницу себе засунуть! Вместе с пожаром!

В Капотню к «Нефтеперерабатывающему» заводу прорвались без особых приключений в двух машинах. Всякую переброску войск перед битвой Рожнов переносил тяжко, нападало какое-то дикое оцепенение. Аналогичные чувства испытывали, видимо, и его бойцы. Что же такое – битва с огнём? Этого объяснить никто бы не смог. Навскидку, огонь – просто видение и ничего более!

Конечно, у него есть свой язык, он даже может петь. И летать – не хуже любой птицы. Но гибким мощным языкам пламени никогда не справиться с мускулистыми струями воды. В этом их большая разница. Если животворная вода несёт с собой смерть, то в огне смерть умирает, вернее, исчезает бесследно.

Недаром во многих древних религиях умерших полагалось сжигать. Это была священная мистерия Всеблагого огня, когда человек не только уходит в мир иной, но, говорят, обретает даже путь к возвращению, к реинкарнации Люди искренне верили, что человеку нет места нигде, кроме как на земле. Поэтому он должен, обязан вернуться, пусть под другим именем, в образе другого существа, это считалось человеческой повинностью. А ежели сие – правда, то хуже нет – ждать синюю птицу и догонять поезд. Уходя – уходи.

Справа по курсу показалось зловещее зарево. Тут же запищал мобильник в кармане гимнастёрки. Родион нехотя вытянул его и нажал кнопку связи:

– Рожнов слушает.

– Э-э-э, капитан. Ты где? – проблеяла трубка.

– Тангиев, ты, что ли? – рыкнул Рожнов. – Мы на подъезде. Что там, совсем туго?

– Совсем, капитан. Э-э-э, ты быстрее не можешь? Мои сбить пламя с цистерны пытаются. Никак.

– Ясно. Гони людей рыть канаву в штык вокруг очага, – распорядился капитан.

– В штык глубиной? – не понял Тангиев. – Зачем? Мои сбить пламя не могут…

– Делай, что говорят! – снова рявкнул Рожнов. – А то я из тебя отбивную сделаю! Всё понял?

Трубка обиженно хрюкнула, но заткнулась. Машины, мигая синими маячками и разливаясь сиренами, свернули с МКАДа в сторону Первого квартала Капотни. Жители, завидев пожар на нефтеперегонке, давно успели попрятаться. Ведь если рванёт – весь район снесёт начисто, это и коню понятно. А вот как остановить?

Машины влетели во двор «Нефтеперерабатывающего», как две скоростных «Феррари» на гонках в пустыне. Во дворе, кроме пожарников, тоже никого не наблюдалось. Хотя нет. Навстречу Рожнову бросился хорошо упитанный, «протокольный» господин с бешенными навыкате глазками, трясущимися губами и облапыванием близлежащего пространства.

– Сделайте что-нибудь! Вызовите пожарные вертолёты! Ведь сгорит же! Ведь рванёт! И пол-Москвы – к чёртовой бабушке! Ведь нефтеперегонка! Что ж вы стоите! – суетился упитанный.

– Не дёргайся! – остановил его Рожнов. – Ты чё, змей, раньше вызвать не мог? Теперь заткнись и не мешайся.

В это время на территорию завода вполз КАМАЗ с укреплённой на борту серебристой бочкой. В таких обычно перевозили жидкий азот.

– Самое время, – обрадовался Рожнов. – А, Тангиев, – кивнул он подбежавшему пожарнику. – Сними намордник.

Капитан узнал пожарника несмотря на противогаз, выглядывающий из-под каски на голове, как пятачок поросёнка. Пока Тангиев сдирал противогаз, капитан что-то усиленно чертил фломастером в папке.

– Смотри сюда, – показал он Тангиеву. – Я не знаю, давно ли горят эти две ёмкости, но если наш взрыв будет раньше, то всё, ништяк. Понял?

Пожарник только кивнул в ответ и зачем-то стряхнул с рукава прорезиненной робы хлопья пенной баланды, коей его команда давно уже безуспешно поливала охваченное пожаром двухэтажное заводское здание и стоящие неподалёку наземные ёмкости. Ну, здание понятно, отстоять можно. А вот две поставленные на попа бочки необъятного объёма от пламени явно избавляться не собирались.

– Значит так, – вернулся к вопросу Рожнов. – Тут я набросал планчик. Где твои прокопали траншейку?

– Здесь, здесь и здесь, – сделал отметки фломастером пожарный.

– Ага, – кивнул капитан. – Толково и с умом. Если всё путём будет – с меня жбан пива.

– Ладно, сочтёмся, – ухмыльнулся Тангиев.

– Семёнов, Волин, – окликнул капитан своих орлов. – Идите сюда. Вот в этих местах заложите привезённые нами гостинцы. А КАМАЗ с цистерной азота надо загнать с другой стороны.

– Э-э, друг. Ты не так делаешь, – встрял Тангиев. – Я тоже подрывник, я дело знаю.

– Вот у себя в Чечне и подрывай всё, что плохо лежит. А здесь, в Москве, твои кунаки и так уже потренировались на взрывах жилых домов, – отрезал Рожнов. – Подгони лучше КАМАЗ вон туда, – он указал место между догорающим зданием и пылающими нефтецистернами.

Тангиев обиженно пожал плечами, возражать начальнику не стал, но «оторвался» на сидевшем за рулём водителем КАМАЗА:

– А ну вылазь! – скомандовал он.

– Чё ты, мужик, – пытался возразить тот. – Я сам отгоню. Ты только скажи, куда.

– Э-э-э, я два раза не повторяю! – пожарник открыл дверцу и вытащил шофёра из кабины за воротник.

Потом Тангиев забрался в кабину и погнал дизелек, куда приказал капитан.

Шофёр с досадой сплюнул, но лезть в бутылку поостерёгся. Пожарники – с ними не поспоришь.

Между тем, ребята Рожнова растащили взрывчатку по указанным местам и ждали команды капитана, немного мандражируя – а вдруг эти бочки рванут раньше!

Тогда детонация неизбежна, тогда взлетит точно пол-Москвы. Из столицы давно уже выведены все нефтеперегонки. Только в Капотне уцелела. Надо же! И капитан, хоть он мужик толковый, а чего-то не мычит, не телится.

И тут у всех пожарных зазвенели в карманах зуммеры. Это была долгожданная команда: Four! Гул взрывов перекрыл все остальные шумы, а прямо перед двумя горящими цистернами разверзлась земля, куда оба огненных факела и рухнули. Под оглушительный грохот взрыва плавно осело здание, разваливаясь на куски, и часть постройки тоже свалилась под землю. За ним в провал полетел и КАМАЗ.

Трещина в земле оказалась не очень глубокая, но для машины хватило. Тем более что прикованный к её бортам резервуар с жидким азотом лопнул, как мыльный пузырь, потопляя под своим содержимым бушующее пламя. На это, видимо, и рассчитывал капитан, поскольку справиться с нефтяным пожаром вряд ли можно было по-другому, то есть, подручными средствами.

– Хорошо, что Тангиев вовремя и на указанное место машину подогнал, – доложил капитану Волин. – Правда, КАМАЗ гикнулся, ну да чёрт с ним.

– А где сам Тангиев? – встревожился Рожнов.

Поиски пожарника ни к чему не привели. Лишь несколько часов спустя труп Тангиева обнаружили в кабине дизеля. Он то ли замешкался, то ли ещё что, но так и не успел выпрыгнуть из автомобиля. Ситуация складывалась довольно неважнецкая.

На следующий день Рожнов из-за полученного стресса, и «честно» заработанной усталости, едва не опоздал на «разбор полётов». В кабинет, начальника ПАСС ГУВД генерал-майора Рубцова, капитан осторожно прокрался и примостился на стоящий возле стеночки стул.

– Вы отдаёте себе отчёт?! – громыхал во всю генерал-майор. – Устроили средь бела дня испытательный полигон в центре города!

– В Капотне, – подсказал его заместитель.

– Ах, да. Чуть ли не в центре города! Вы хоть понимаете всю ответственность вышеозначенного момента? – генерал поперхнулся, налил воды в стакан, глотнул, затем вытащил большой клетчатый платок, вытер руки и уже чуть спокойнее продолжил:

– Это из ряда вон выходящее происшествие приравнивается к Чрезвычайным, то есть к террористическим актам. Всем нам известна существующая нестабильность, и допускать такое не простая халатность, это преступление! Кто-то должен нести за это ответственность! Понимаете, задача пожарных – тушить огонь, бороться с пламенем, не допуская промахов и просчётов. Вы же устраиваете очередной несанкционированный взрыв, принёсший гибель человеческих жизней.

– Одной жизни, – опять шепнул заместитель.

– Пусть одной, – поправился генерал. – Но жизнь бойца важна для государства во все времена. Кстати, подайте рапорт о посмертном награждении погибшего, – обернулся он к заму. – Почему вы вообще решили применить взрыв? Что за самодеятельность?

– Товарищ генерал, разрешите доложить, – поднялся с места майор Краснов. – Несколько лет назад одним из моих подчинённых был разработан метод борьбы с лесными пожарами. На поверку, метод неплохо себя зарекомендовал при лесных пожарах…

– Товарищ майор, вы не в Африке, и наша столица – не джунгли. Речь идёт не о новых методах борьбы с пожарами. Речь идёт о наглом самоуправстве! Около двух с половиной килограммов тротилового эквивалента взорвано почти в центре города!

– В Капотне, – опять поправил заместитель.

– Неважно, – рыкнул тот. – Кто проводил непосредственно взрывные работы, принёсшие человеческие жертвы? Отвечайте!

– Капитан Рожнов, – вытянулся в струнку майор.

– Рожнов? Где он? – генерал обвёл хищным взглядом присутствующих.

– Капитан Рожнов, – поднявшись по стойке смирно, доложил Родион.

Генерал долго рассматривал его, будто примеряясь, с какой части тела начать человекопоедание.

– Пойдёте под суд, капитан, – генерал снова обернулся к заму. – Наливайко, вручите ему подписку о невыезде.

– Слушаюсь, – ответил тот.

– Ситуёвина складывается не в дугу, – отметил про себя Родион, выходя из кабинета после окончания разборок. – С этакими склонностями к непроходимому армейскому уставу можно забыть о нормальной спасательной службе.

Исполнение устава и результативная работа – два медведя в одной берлоге. Если победит первый, то вскорости жди государственный план по пожаротушениям. Если же таковых не предвидится, то впору самому поджигать и тушить, чтобы план выполнить.

– Товарищ капитан, – сзади незаметно подкрался Наливайко с заготовленной бумаженцией о невыезде. – Вам необходимо расписаться, а заодно и составьте докладную, где толком изложите, что и как произошло.

– Слушаюсь, товарищ подполковник, – кивнул Рожнов.

– Э, да вы совсем скисли, – брови заместителя полезли вверх. – Нельзя так, милейший, нельзя. Начальство – оно обязано быть строгим, будь то генерал, президент, или папа Римский.

– Причём тут папа? У нас православная страна, – пожал плечами Рожнов. – А передача дел в суд, сами понимаете, не булка с маслом. Я что – в своих личных интересах использовал пару килограмм государственной взрывчатки? Или «Нефтеперерабатывающий» завод в Капотне взлетел на воздух, а заодно и все жилые дома в районе, а? Погиб офицер пожарного дивизиона? – было, согласен. Но это – просто дикий несчастный случай! Человек вовремя не успел выпрыгнуть из КАМАЗа! Ты, Наливайко, обязан взять с меня расписку, я знаю. Но ты же сам не первый год служишь, сам бывал в подобных ситуациях. Чего ж на меня наезжаешь? Или за компанию?

Подполковник стряхнул с кителя капитана невидимую пылинку, приложил пальцы обеих рук к своим вискам, на минуту прикрыл глаза. Потом снова посмотрел на Рожнова.

– Слушай, Родион, – вкрадчиво начал он. – Я не призываю идти на баррикады и доказывать свою невиновность. Тогда уж точно все шишки на тебя свалят. Ты этого хочешь? Нет? Вот и славно. Сейчас распишись в писульке и несколько дней можешь поваляться дома у телеящика. Или мотай куда-нибудь на рыбалку, только потихоньку, чтоб никто не знал. Мобилу держи при себе. Я, как что-то прояснится, сразу сообщу. Представь, не все забывают, что друзьям надо помогать. Во всяком случае, дело выеденного яйца не стоит, спустим твою чрезвычайку на тормозах. Только, прошу, не суетись, не высовывайся и не дёргайся. Договорились?

– Знаешь, Антон, – полувопросительно, полуутвердительно проворчал Рожнов. – Знаешь, мне до сих пор казалось, что наш любимый начальник Рубцов птица совсем иного полёта?

– И что же тебе казалось? – поднял бровь подполковник.

– Когда он лично награждал меня знаком отличия, даже нашей внутриважной газетёнке «На страже» интервью дал о моих изобретательских новшествах. Мне тогда по-честному казалось – он настоящий офицер, знающий и любящий своё дело, а сейчас…

– А что сейчас? – перебил его Наливайко. – Напортачил немного и хочешь как страус – голову в песок? Не получится. Не твоему же непосредственному начальнику Краснову брать на себя ответственность, а? Где он, кстати? Слинял уже. Вот в этом он весь. Когда тебя публично награждали – гоголем ходил, а теперь: я – не я, и шляпа не моя. Вот такие они все, начальники, и ты таким будешь, так что не отчаивайся.

А сейчас вали домой и ни с кем не разговаривай, никому на временное отстранение от обязанностей не жалуйся. Тем более, что об этом кроме генерала знаем пока только мы с тобой. Так что не всегда говори, о чём думаешь, но всегда думай, о чём говоришь. Ферштейн? Вот и славно, – заместитель начальника подцепил подписанный капитаном формуляр и с озабоченным видом отправился в канцелярию.

Уже спускаясь по эскалатору в метро, Рожнов подумал, что недаром на его «Волжанке» движок вчера стуканул. Может, показалось, а, может, и нет.

Двадцатьчетвёка заводилась, как и раньше, с пол-оборота. Но всё-таки к мастакам в сервис её отогнать следовало. Мало ли что! А если на рыбалку – и там где-нибудь движок заклинит? Врагу не пожелаешь такого.

Машина – вчера, «ковёрный» нокаут – сегодня. Что ж, это нормально. Жизнь должна быть полосатой, иногда подставлять такие вот рогатки, иначе вообще жить неинтересно будет. Какую байку для жены выдумать? Ведь у него сегодня очередное дежурство, а придётся дома киснуть.

Дом, где жил Родион, выпадал из категории обычных в том смысле, что ни одного, обычного москвича в нём не наблюдалось. Хотя, не был он похож и на знаменитое элитное поселение на Софийской набережной. Даже планировка дома была нетипичной, поскольку место это облюбовал МОСХ, и все насельники жилища слыли художниками, архитекторами, либо писателями или артистами.

Сам Рожнов к выдающимся личностям себя не приписывал, поскольку квартиру в этом кооперативе удалось купить только через любимую тётушку, которая в Союзе художников вертела всем и всеми, как хотела.

Шутка ли – устроить вернисаж, либо просто рядовую выставку – все обращались с поклоном именно к ней. Ну и сделала племяннику свадебный подарок. На службе мужики сначала дружно ахали: «Живёшь на площадке с самим Президентом Российской Академии художеств! Ах, повезло!» Правда, Рожнов так и не понял – в чём повезло-то? Но спорить с народом не стал.

А тут ещё изобретение Рожнова широкую известность получило. Направленный взрыв во время пожара тушит всё и гаснет сам! Конечно, Рожнов сразу и сам стал знаменитым. Да только ни повышения в должности, ни в зарплате не последовало. Наоборот, получил отстранение. Более того, после сегодняшнего «разбора полётов» жди ещё неприятностей. Как назло, все гадости сваливались в последнее лето уходящего в небыль столетия. Мистика какая-то. Собственно, с мистикой у Родиона столкновения уже были, когда он на месячишко ездил к другу на Украину. Тот подарил ему модель кубических шахмат, которые до сих пор не нашли ещё нигде применения.

Кстати, хорошо, что вспомнил. Надо бы заехать на Трубную площадь, где у Гарри Кимовича Каспарова личный шахматный клуб почти напротив театра «Современной пьесы», бывшего когда-то обычнейшим Домом Политпросвещения. А Танька? А что Танька? Подождёт, на то она и жена. Пусть думает, что он на дежурстве, и волноваться не будет.

Шахматный клуб встретил Рожнова обновлённой входной дверью с кнопочным замком и глазком телекамеры. На звонок дверь открылась свободно: то ли его здесь уже узнавали охранники, то ли просто был приёмный день. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, капитан отметил, что мраморные ступеньки так и остались выщербленными. Неужели на ремонт денег не хватило? Эта мысль вызвала мимолётную улыбку: у Каспарова – нет денег!

– У нас пожарное состояние в норме! – встретил Рожнова на пороге Лёха Сазонов, администратор клуба, яростный шахматист и алкоголик.

– Лёша, ты опять под шофэ? – Родион выразительно щёлкнул себя по горлу. – Всё своё умение пропьёшь, не боишься?

– Я? – взвился Сазонов. – Я тебе ещё ни разу не проигрывал и в скором будущем не предвидится.

– А если? – поддел его Родион.

– Тогда прошу, – Лёха перекинул через рукав безупречного чёрного пиджака вафельное полотенце, как делают официанты, и показал на столик с уже расставленными фигурами. – Светик, – добавил он, обращаясь к девушке за стойкой бара. – Сотвори-ка мне «Северное сиянье», а Родиону…

– Двойной «Капучино», – добавил тот.

Шахматные партии быстро крадут время. Пока Алексей расправлялся с «Северным сияньем» – ёрш водки и шампанского, – а Родион налегал на кофе, ночь заглянула в окно и напомнила игрокам, что домой сегодня не мешало бы всё-таки заглянуть.

– Ладно, – тряхнул головой Родион. – Ты, вижу, формы не теряешь, и я рад за тебя. Только жениться бы тебе не мешало. Сопьёшься ведь.

– Вот тогда уж точно сопьюсь, – парировал администратор.

– Верю, верю. Но я не за этим сегодня приезжал.

– То есть? – подозрительно прищурился Сазонов.

– Я сто лет назад приволок вам проект кубических шахмат, – напомнил Рожнов.

– Да, было что-то такое… а, может, не было, – замотал головой Лёха. – Ты это… забудь. Оно тебе надо?

– Если бы не надо – не пришёл бы, – отрезал капитан. – Я тебя обучил в них играть?

– Ну, обучил, – неохотно согласился Лёха.

– Кто громче всех вопил, что это прыжок в человеческом развитии?

– Ну, я? А что дальше? – в глазах у Алексея вспыхнул трезвый огонь, будто бы и не прикладывался тот несколько раз к «Северному сиянию». – Чтоб ты знал – нынешним шахматным корифеям плевать на твои изобретения. Все давно уже сидят в удобных кожаных креслах, имеют послушных племенных тёлок, кучу зелёного бабла, и никому больше ничего не надо! Когда я нарисовал в «Фото-шопе» объёмный рисунок твоих шахмат, почти все наши управленцы на полчаса прилипли к монитору. Но не больше того! Потом каждый отмахивался, мол, не пудри мозги! Пойми, Родька, я к тебе хорошо отношусь, знаю, ты из тех немногих, на кого можно положиться, но и ты меня тоже пойми! Наши дерьмократы… да что наши – всё человечество шарика настолько дебильно, и развивать его не стоит, вредно. Вот разве в солдатиков поиграть, пострелять, найти, наказать виновных, поговорить «о худом мире, который лучше доброй войны», а после расползтись по парашам… и снова друг в друга палить. Ладно, ты меня понял…

Рожнов брёл Цветным бульваром в сторону метро по уже порядком потемневшей Москве, которая тоже, наверно, чувствовала, что вот, накатила чёрная полоса. Только у столицы с наступлением утра всё «чёрное» закончится, а тут… А что тут? Тоже всё закончится. Будет день – будет пища. Сегодня ничего уже не должно случиться. Танька бы только не запилила. Но она-то, наверно, уже спит, вот и хорошо. Значит, пилить не будет. А то очень часто в последнее время начала практиковаться в анальных семейных сценах, медленно переходящих в примитивный кухонный бокс. Это ли не лучшее времяпровождение?.. Ладно, завтра объясню, что и как. Утро вечера мудренее.

…Лифт доставил Родиона на чётвёртый этаж. Он вставил ключ в дверь и подумал, что всё-таки очень хорошо иметь свой собственный остров. Пусть не таинственный, но свой, где можно скрыться, спрятаться от гоняющихся целый день за тобой поганеньких неприятностей. На острове можно просто отсидеться, а можно даже поговорить с его хозяйкой, которая, может быть, даст добрый совет. Осторожно прикрыв входную дверь, Родион включил свет в прихожей и остолбенел: на видном месте стояли мужские туфли. Чужие туфли. Чужие!

Рожнов быстро направился прямо в спальню. За дверью послышался какой-то шум. Видно, пришёл он не вовремя. Помешал! Дверь оказалась запертой изнутри на щеколду, но это особой преградой для него вовсе не являлось. Отойдя на шаг, капитан пинком распахнул дверь и влетел в комнату.

Щёлкнув выключателем, он оглянулся. В углу, в кресле, гнездилась Танька, прикрываясь халатом, тихо поскуливая в предвкушении мужниных «ласк». Между креслом и разобранной кроватью стоял мужик одной ногой уже влезший в штаны и никак не попадающий в штанину другой. Рожнов шагнул к нему, в это время мужик поднял голову навстречу летевшему кулаку. Охнув, мужик отлетел к шкафу и осел на пол. Рожу его, пока ещё не посиневшую от удара, Родион наконец-то разглядел.

Тут он сам едва устоял на ногах: майор Краснов!

Капитан рухнул в кресло, стоящее у окна, и закрыл ладонями лицо. Ничего не хотелось видеть и слышать. Но из другого угла спальни доносились испуганные Танькины всхлипыванья. Как же она могла? Как?! Ох, мрази поганые, только и умеют, что юбки задирать и ноги раздвигать… И перед кем!! Но ведь Краснов должен был знать, что генерал только что отстранил Родиона до решения трибунала от дежурства. Должен? Ничего, никто никому ничего не должен. Что ни делается – всё к лучшему.

– Эй ты, осколок унитаза, – обратился он к очухавшемуся начальнику. – Быстро собирай свои гнидники, и чтоб я тебя не видел!

– Капитан, я всё объясню, – сделал попытку майор. – Я…

– Ещё одно слово, и тебя уже унесут, – просипел Рожнов.

Краснов, видимо, понял, что действительно надо уносить ноги самому, пока есть возможность. Когда входная дверь за ним закрылась, Родион взглянул на свернувшуюся клубочком в кресле Татьяну. Та под его взглядом опять заскулила, но, к счастью, ничего объяснять не пыталась.

– Ты тоже за ним проваливай…

Жена пошевелилась, однако и не думала покидать кресло. Вероятно, решила, что всё, как всегда, можно спустить на тормозах. Видимо, плохо она за десять лет совместной жизни изучила Родиона. Да и стремилась ли узнать? Он сейчас ощущал растущее где-то в глубине сознания жгучее желание взять Таньку за ноги и ахнуть головой о стенку. На миг перед глазами возникли белые рельефные обои в подтёках крови и серого мозгового вещества.

– Слышь, ты…

В этих сдавленных зубами словах Татьяна услышала угрожающую опасность и пулей вылетела в прихожую. Потом дверь за ней хлопнула, а Родион всё так же сидел, не шевелясь, в кресле. Окна заметно посерели. Значит, скоро рассвет. Рожнов заставил себя подняться, побрёл на кухню, достал из холодильника бутылку с подмигивающим «Распутиным», налил полную фаянсовую кружку и хлопнул одним глотком. Поначалу ничего даже не почувствовал. Потом где-то в глубине души пробежала тёплая струйка вспыхнувшего пороха.

Это уже ничего. Значит, будем жить. Собственно, не умирать же из-за того, что Петру Петровичу Краснову развлечься захотелось. Он, видите ли, прохлопал, что подчинённый в данное время отстранён от несения служебных обязанностей, а лох этот забыл, что не всегда не вовремя домой являться должно. Вот и получили оба.

Танька… как же так? Ведь он ей верил! Верил женщине, а она оказалась чужой. Недаром ей в школе прозвище Лолита приклеили. Танька тогда безумно в Набокова влюблена была, вот и получила – Лолиту. Собственно, она такой же до сих пор осталась. И даже не в физическом плане, а в духовном. Впрочем, не всё ещё потеряно. Вернее, ничего не потеряно, всё только начинается. Татьяна самолично произвела кастрацию их семейной жизни. Посмотрим, куда кривая вывезет. Баба с возу… то есть, леди с дилижанса – пони легче.

Родион скинул китель, ослабил, наконец, галстук и, прошел в спальню, бухнулся сначала на растерзанную кровать. Но чуть ли не сразу вскочил. Подушка сохранила ещё Танькин запах волос, а вот постель! Постель явно пованивала чужим. Скомкав простыни и одеяло, Родион прошлёпал в другую комнату и с маху рухнул ничком на тахту.

Глава 2

Утро разбудило Родиона ворвавшимся в квартиру телефонным звонком:

– Слушаю.

– Родя, не бросай трубку! Родя, я тебе всё объясню! Родя, я же не хотела! Родя, нам надо поговорить! – заверещал телефон Танькиным голосом. – Родя, я…

– Слушай, ты, – перебил он её, задыхаясь, потому что недавнее прошлое вспыхнуло в сознании, как экран включённого телевизора. – Не нам надо «поговорить», а тебе. Ты помнишь, я по Зодиаку – Лев. А львы не питаются объедками и падалью. Это удел шакалов. Твои гнидники и затычки я соберу в чемодан, выставлю за дверь. Можешь забрать в любое время. Если сунешься сейчас сюда – убью, ты меня знаешь.

Танька молчала, ожидая то ли продолжения приговора, то ли помилования, но черпать воду решетом Родиону не хотелось вовсе. Бросив трубку, он отправился в ванную и долго плавал в «проруби» – так он называл ванную, потому что иногда до краёв наполнял её жгучей холодной водой.

Танька, Натаньяха, Таниэлла, Татьяна Клавдиевна! Что же тебе не хватало?

Родион когда-то вытащил её из кришнаитской секты, можно сказать, спас. Ей тогда очень нравилось танцевать в полуиндийской компании прямо на Арбате.

Рожнов предложил другие танцы – на тахте. Татьяна попала меж двух огней, и надо было выбирать. А Родион терпеливо ждал. Тогда Татьяна выбрала, конечно, танцы на тахте. Родион на этом успокоился, а зря. Он считал, что мужских ласк должно хватить, разбавляя их к тому же честным офицерским трудом, то есть приличной зарплатой. За самоотверженный труд Танюха и наградила его «орденом Сутулова».

Эта женщина, как была, так и осталась чужой, нерусью, нелюдью. Она работала главным бухгалтером в каком-то новоиспечённом ООО. Родион даже названия не помнил. Главное, что жене работа нравилась, и у неё всё получалось!

Конечно, на такие должности не берут абы кого, прямо с улицы, но тут подоспели с помощью давнишние друзья Родиона. Во всяком случае, результат радовал: Танька была довольна, ей доверяли и прочее.

Только с недавнего времени жену стали загружать какой-то дополнительной работой. Это, конечно, приносило дополнительный заработок, но всех денег не заработаешь. Да и можно ли молиться Мамоне?! Ведь известно: какую жизнь ведёшь, что в этом мире делаешь – то тебе и вернётся бумерангом. Никогда нельзя работать на деньги – они сразу захватят, удавят, удушат… Надо, чтобы деньги работали на тебя!

А Танька, увлёкшись новой работой, зачастую приходила домой поздно, уставшая, и сразу же засыпала. Родион боялся её обидеть, да и домашние разборки никогда ни к чему хорошему не приводили. Чего же ей всё-таки не хватало? Однажды утром он попытался это выяснить и услышал только:

– Родя, отстань. Ты знаешь, меня утром трогать нельзя вообще. Я на работу собираюсь!

– А когда тебя можно, как ты это называешь, «трогать»? На дежурстве я могу общаться с тобой только по телефону, дома ты сразу же засыпаешь. Только и слышу: «Я не могу», «Я устала». Мне что, в «Секс-шопе» резиновую бабу для снятия стресса купить?

– Как знаешь, – отвела глаза Татьяна. – Каждый сам решает, что ему делать.

Значит, она уже решила, что ей делать. И с кем?! Чем майор Краснов лучше? Сапог сапогом. Может, Таньке нужен вовсе не любящий и ласковый, а примитивный самец?

Надо же, в один день свалилась целая куча неприятностей! Ко всем прочим проколам прилип ещё и шахматный. Ведь кубические шахматы – действительно изобретение, вероятно, даже мирового масштаба.

Что поделаешь – Россия. Если на западе кто-нибудь пронюхает про кубические шахматы, то вмиг запатентует и в Россию они вернутся, как великое изобретение очередного американского архантропа. [3]

За много лет до Эдисона русский Левша, по фамилии Яблочков, изобрёл лампочку, ставшую потом «лампочкой Ильича». То же самое произошло с паровозом, изобретением братьев Черепановых, а запатентованного братьями Райт, американцами, и с радио, изобретением Попова, но по европейским понятиям – запатентованные труды Маркони, Морзе и других. Причём, русские изобретения так и погибли бы в неизвестности, кабы не американо-европейские архантропы, повторно подарившие миру полезные изобретения, нахально объявив их своими. Похоже, история с шахматами повторяется.

Родион накинул халат и отправился к компьютеру. Монитор как обычно долго грелся, включался, разгонялся, но вот, наконец, удалось вызвать изображение несравненного шахматного образа. Обыкновенный куб. Одна команда, например белые, стоят вверху куба, а чёрные – внизу. Фигуры для шахматной битвы используют диагональ и восемь горизонтальных досок. Поди-ка, повоюй в такой трёхмерной пространственной диспозиции! Вот от этого и шарахаются толстосумы, которым ничего не надобно, лишь бы ублажить утробу да плоть.

Многое существует в этой жизни для удовлетворения человеческих потребностей, а надо ли? Есть ли что-то, без чего человек не сможет выжить или просто честно жить?

Ведь, по сути, человеку ничего, кроме любви, не требуется. Но, теряя любовь, человек всегда ищет виноватых на стороне. Может, не Татьяна вовсе виновата, а он сам? Человек становится человеком лишь тогда, когда никому не принадлежит, когда полностью свободен и волен выбирать, но однажды избранное нельзя менять, как надоевшую майку или перчатки. Это как раз несвобода. Вернее, свобода, но – распущенности.

Вседозволенность возвращает человека в скотское состояние. Разрыв души и тела, которые должны существовать нераздельно, при этом неизбежен. Личность разрушается и человек, ища себе оправдание, сваливает все грехи на окружающих и даже на Бога.

Так не выбирай ничего, если не готов. Поживи один или одна.

Вот когда поймёшь суть одиночества, тогда объявится твоя настоящая половина, которую не придётся искать. И вместе вы сможете запросто сыграть партию в кубические шахматы, не проигрывая и не выигрывая, а просто бесконечно играя.

Интересно, где сейчас давнишний приятель Женька с удивительной знакомой Янгой, подкинувшие шахматную идею? На Родиона нахлынула волна воспоминаний, ведь «жизнь – это прошедшее время, где места грядущему нет».

За окном вагона мелькали вездесущие придорожные столбы и лесопосадки, лишь иногда приоткрывая раскинувшиеся вдалеке луга или широкое поле, засеянное каким-нибудь зерном. Хлебный край, как раньше считалось, превратился в сало-луковый, ничем, в общем-то, не отличаясь от множества других российских пахотных пустынь. Разве что воздух другой. Это Родион унюхал, гуляя на одной из станций во время остановки поезда. Свежий запах удивительного на вкус воздуха, смешанный с креозотом полустанка, поражал своей необычностью Все железнодорожные полустанки пахнут одинаково – креозотом вперемешку с мазутно-солидольной основой. А здесь чистый воздух стремился отвоевать проигранное наступающей технократии пространство.

– Засулье, – послышался в конце вагона командирский голос проводницы, – кто у меня здесь?

Пока она обходила вагон, раздавая билеты собиравшим пожитки пассажирам, поезд заметно сбавил ход и, наконец, притормозил на небольшой украинской станции. Остановка была непродолжительной, поэтому те, кто выходил, путаясь в узлах и чемоданах, спешили покинуть вагон, беззлобно переругиваясь с другими шустрыми пассажирами, желающими тоже выскочить на перрон чтобы успеть за несколько минут стоянки купить у дефилирующих вдоль состава бабушек с ведрами и корзинками полными всякой снеди, что-нибудь вкусненькое, домашней выпечки или засолки.

Родион выплеснулся из тамбура в шумной волне пассажиров, которая быстро растеклись по асфальту, лишь кое-где оставляя маленькие группки людей, как клочья разноцветной пузырящейся пены.

– Родион! Родька! – разлился над толпой могутный глас.

Рожнов оглянулся. Могутным гласом его встречал Жэк, то есть Женька, – давнишний друг по дальневосточным, колымским, алтайским и, Бог его знает каким ещё скитаниям. Это дурацкое прозвище, прочно прилепившееся к нему на долгие годы, Женя получил по созвучию с именем.

– Родька! Здесь я! – снова возопил он, пробираясь сквозь толпу. – Молодец, что приехал. Отдохнешь у меня, как у Христа за пазухой. Я такой дом отхватил, ахнешь!

Всю дорогу до деревни Женька разглагольствовал о плодородии украинской – «хай живэ и процвэ!» – земли, хвастался усадьбой, женой и детьми, которых он уже успел прижить на «плодородной вильнанэнкой Вкраине». Слушая его, Родион не забывал осматривать окрестности, поскольку ему не доводилось еще бывать на Украине. Во всяком случае, он убеждался в правоте своего спутника. Подсолнухи – в полтора-два человеческих роста – выглядывали из-за разномастных плетней. Кое-где сквозь более редкие загородки можно было заметить огромные тыквы и живописные лопухи огурцов, плотными кольцами окружающие деревенские мазанки. Родион знал, что украинские дома в деревнях возводят из самана, но нигде в Российском государстве таких вылепленных из глины и обложенных вагонкой игрушечных хат ещё не видывал. Собственно, у каждого места на земле свои законы, своя жизнь.

– Слушай, Жэк, может ты и прав насчет плодородной земли, но мне кажется, дело в другом, – осадил своего друга Родион.

– То есть как? – опешил тот.

– Здесь же Чернобыль поблизости, – Рожнов неопределённо махнул в пространство рукой. – До сих пор по Рассеюшке, а особенно у нас в пожарных войсковых подразделениях бродят сплетенки о местных мутантах, о дикой мистике, приютившейся в здешних, довольно дивных краях, ну и всё такое.

– Скажешь тоже! Вон сосед мой, композитор. Так он прежде, чем в деревне дом купить, самолично все тут с радиометром облазил. И землю в лабораторию возил. Тоже москвач навроде тебя.

Последнюю фразу Женька произнес с едва скрываемым сарказмом – видимо, не хотелось обижать друга, но и скрыть презрение к москвичам было выше его сил.

– Чем же тебя так москвичи обидели? – усмехнулся Родион.

– Да так… – Женька явно не хотел продолжать скользкую тему.

– Жэк, а как у вас с рыбалкой? – помог ему долгожданный гость.

– В точку, старик! – обрадовался Жэк. – Ты такого еще нигде не видел, ни на Каспии, ни на Колыме, ни на Амуре, ни, тем более, на Москве-реке.

– Ну уж! – хмыкнул Родион.

Это раззадорило Евгения, и весь оставшийся путь Рожнову пришлось слушать об огромных щуках – почти акулах, – которых можно поймать в местной речке даже на голый крючок. Речка тоже была своеобразной достопримечательностью: оказывается, во времена половецких набегов она стала непреодолимой преградой для легкой азиатской кавалерии. В здешних местах погибло множество кипчаков, половцев, в общем, басурман.

Непринуждённо болтая, друзья вышли к берегу неглубокой, спокойной и удивительно чистой речушки, которая из-за густо раскиданных по ней островков походила на самые настоящие плавни.

– А вон и моя фазенда, – Жэк указал на довольно большой дом, красовавшийся на отлогом берегу, одним углом увязший в лесу огромных подсолнухов.

Место было действительно красивое, ничего не скажешь. И «фазенда» выделялась из общей картины саманных мазанок своей бревенчатой, очень богатой для этих мест, конструкцией с настоящим мезонином. Но Рожнов не спешил изливать восторги по этому поводу: поживем – увидим.

Галя, – довольно пышная Женькина жена, его старенькая мамаша и трое сорванцов встретили гостя приветливо, без излишней настороженности, с какой обычно приглядываются к городским. Сразу же собрали обед и кроме изрядного количества разносолов на стол водрузили объемистую бутыль с настоящей украинской горилкой.

Стол ломился от блюд со студнем, рыбой горячего копчения, фаршированных кабачков, солёных арбузов, помидоров, огурцов, патиссонов, цыплят в соевой подливке и прочей объедаловки. Глаза прям-таки разбегались. Можно подумать, хозяева ждали не одного гостя, а целый московский гарнизон. Но обилие еды никогда ещё никому не помешало. Тем более, стол обосновался прямо в яблоневом саду. И ароматы созревающих яблок явно разжигали без того уже разгоревшийся аппетит.

Сами хозяева ели-пили умеренно, зато Родиона потчевали наперебой. Не желая обижать хлебосольных хозяев, он довольно быстро нагрузился всякой всячиной, запивая еду первоклассным самогоном и сладкой, но хмельной медовухой.

Вскорости гостя непреодолимо потянуло в сон. Поспать с дороги – милое дело! Постелили Родиону на веранде, где вся обстановка располагала к безмятежному спокойному отдыху. Едва добравшись до широкой кровати, пахнущей чистым бельем, свежим сеном и земляникой, прибывший москвич провалился в сон.

…Проснулся Родион, от странной дрожи во всём теле, будто снова оказался вместе с Женькой в заснеженной Таймырской тайге, хотя ночь была довольно светлой и теплой. Решив встать и немного размяться, чтобы как-то согреться, Родион вдруг замер от окатившей его волны ужаса: мимо веранды бесшумно плыл над землей огромный человек!

Потом, немного уняв разгулявшиеся нервы, Родион сообразил, что человек был обычным, а вовсе не выходцем с того света. Просто он был обнажён, и свет украинской ночи сотворил эту потрясающую иллюзию. Рожнов решил все-таки взглянуть на новоявленного лунатика и осторожно, пытаясь не слишком шуметь, выскользнул во двор. Мандраж в коленках давно прекратился, уступив место простому человеческому любопытству.

Обогнув дом, Родион увидел на полпути к реке, у грядок с какими-то фосфоресцирующими цветами, Женьку, который стоял, неестественно вывернув ладони и запрокинув голову к звездному небу. Несмотря на странную позу, а, может, именно поэтому он казался парящим над землей. Давешний комок жути снова стал расти где-то между печёнкой и поджелудочной железой, заполняя всё его существо. Родион попятился в подсолнуховые джунгли, несколько успокоившись за их неширокими, но надежными спинами. Между тем Женька ожил, медленно провел ладонями по лицу, будто умылся, и, не спеша, направился к дому, бормоча какие-то слова на неведомом языке. Проходя мимо, не останавливаясь и не поворачивая головы, он бросил:

– Ночью надо спать…

Родион долго еще стоял в подсолнухах ошеломленный под впечатлением увиденного. Но потом, решив, что утро вечера мудренее, последовал совету своего друга-лунатика.

После приключенческой ночи Родион провалялся в кровати все утро. Сознание, что не надо никуда спешить, бежать по делам, суетиться, позволяло расслабиться и забыть обо всем на свете, кроме уютной постели на прохладной веранде. Понемногу вспомнились ночные события, которые сейчас, при дневном свете, казались чем-то далеким, нереальным. Родион решил не торопиться с расспросами и всю инициативу предоставить хозяину «фазенды». Если же он ничего не пожелает рассказать – так тому и быть, поскольку назойливых никто не любит в подлунном.

Женькина жена колдовала у плиты в летней кухне и по двору растекались ароматные запахи скорого завтрака. Увидев гостя, Галина скрылась на мгновенье в глубине кухни и вынесла невероятных размеров пушистое полотенце.

– Живо на речку и завтракать, – распорядилась она. – Евген зараз с пчёлами управится и тоже будет.

Родион не заставил себя упрашивать, ведь купание в тутошних, тихо журчащих под летним солнцем речных омутах, гораздо лучше, чем в чуткой, но металлической вибромассажной московской «проруби». С разбегу, плюхнувшись в прозрачную – родниковой чистоты – воду, отфыркиваясь, он поплыл к недалекому островку, возле которого разрослась колония одолень-травы, именуемая на Московии «Кувшинкой обыкновенной».

Если так дальше пойдет, Родька сам скоро всех иногородних примется с ядовитой усмешкой величать «москалями» и гуторить о ценах на горилку не хуже любого местного хлопчика.

Вся семья уже собралась за столом, но завтракать не начинали, поджидая дорогого гостя. На столе, среди многочисленных тарелок и мисок, красовалось большое блюдо с медом, над которым вились беспокойные пчелы. А младший из Женькиных сыновей изредка махал деревянной ложкой, не давая непрошеным нахлебникам приземлиться на ароматных ими же созданных медовых сотах.

Среди разносолов, заполнивших стол, отвоевали себе место фаршированные перцы, пересыпанные разноцветной зеленью, запечённая в кляре рыба, политая зелёным гуттаперчевым соусом, солёные арбузы, покрасневшие от стыда раки и целяковые кочаны маринованной капусты. Но самым изысканным блюдом на столе были, конечно, угри, обвившиеся вокруг здоровенного гуся с напиханными в него яблоками.

– Ну, вы даёте, хозяева, – покачал головой гость. – Таких угощений, признаться, даже в лучших ресторанах не всегда увидишь.

– А на обед, – вставил подоспевший Евген, – на обед явится барашек в самом лучшем виде. А хочешь, и в собственном соку. Согласись, на Москве никогда и нигде настоящих деревенских кушаний не отведаешь.

– Это точно, – согласился Родион. – После такой еды мне, боюсь, и уезжать не захочется.

– Не вопрос, – сразу отреагировал Евгений. – Я тебе уже рассказывал о московском композиторе, купившим здесь дом. Потом покажу.

– Дом или композитора?

– Ладно, не зубоскаль. Пора трапезничать.

После завтрака Родион решил было покататься по живописным речным заводям на небольшой плоскодонке, нашедшей приют неподалеку от дома, но Женька его удержал.

– Разговор есть, – сказал он, внимательно поглядывая исподлобья.

– Давай, – согласился Родион, предчувствуя, что «разговор» должен затронуть интересующие обоих темы.

– Ты по ночам часто гуляешь? – издалека начал Евгений.

– Да нет, так как-то… – отмахнулся Рожнов. Просто я с дороги к тому времени отоспался, да и место, скажем так, чужое. Ведь тело сразу ко всему не приучишь. Или я не прав?

– Прав, прав. Значит сегодняшняя ночная прогулка – просто случайность? – не отставал он.

– Слушай, что тебе от меня надо, в конце концов? – вскинулся Рожнов.

– Стоп, не булькай. То все без нас решили, – загадочно обронил Женька и пошел, насвистывая, к одинокой бесхозной плоскодонке.

– Жэк, подожди! – крикнул Родион. – Куда же ты?..

Однако, Евгений никуда не собирался удирать, просто ждал Родиона в надводной посудине. В несколько гребков они оказались далеко от спокойной сизо-серой заводи, где жила лодка. Женька направился к главному устью, что было задумано заранее. Ему хотелось показать другу всю, ещё не разрушенную прогрессом, красоту удивительной реки.

Плоскодонка стремительно подлетала к понтонному мосту. Прямо по курсу, облокотившись на перила, стояла принцесса. Нет, это Родиону вовсе не показалось, потому что в таких заповедных местах на понтонных поплавках способны разгуливать запросто только сказочные принцессы. Её пунцовое, всё в тонких кружевах ручной работы, бальное платье с глубоким декольте казалось принадлежностью нездешнего мира. Во всяком случае, тутошние дивчины, то бишь коханочки, никогда ничего подобного не одевали и вряд ли сподобятся. Но хрупкая фигурка владелицы платья никак не связалась в воображении Рожнова с аппетитными наливными формами украинок. Видимо, на его физиономии отразилась такая гамма чувств, что Женька резко оглянулся, а бедная плоскодонная посудина недовольно заворчала уключным языком, и чуть было не хлебнула одним бортом. В следующую секунду посудина благополучно отвернула от понтонного моста, но вслед лодке – Родион это знал, чувствовал, угадывал! – глядели почти испанские глаза незнакомки.

– Какие девочки у вас водятся, однако! – делано хмыкнул он.

Евгений угрюмо греб, демонстративно не реагируя на вызывающие к откровению плоские восторги, хотя раньше сам был не прочь посплетничать о женских прелестях…

– Приехали! – нарушил молчание Евгений.

Лодка ткнулась рылом в дряхлый берег какого-то острова. Рукава тутошней реки разделились на множество протоков, сливающихся где-то снова в один поток. Но здесь была копия Финских шхер, только мелко-пресного масштаба.

– Старик, а всё-таки кто эта заколдованная королевна? – не отставал Родион.

– Помолчи, – огрызнулся его друг.

Оставив лодку, они прошли вглубь острова меж дремучих трав и огромных папоротников. К удивлению в середине острова стоял шалаш, который, казалось бы, можно увидеть с берега, но это только казалось. Место было явно обжитое, поскольку трава вокруг шалаша пожухла, примятая чьими-то башмаками. В десяти шагах от входа ещё тлел костёр, банки неподалёку громоздились аккуратной кучкой, что служило хозяину шалаша доброй рекомендацией.

На деревянном столике чинно примостились кружки, ножи, всякая посуда и эмалированная железная хлебница. Родион не утерпел и открыл крышку. В хлебнице оказался настоящий свежий хлеб. Значит, здесь кто-то действительно живёт? Уж не та ли незнакомка с понтонного моста? Хотя женщиной здесь и не пахло. Известно, что любое место, где живёт женщина, присваивает себе её запах, который нельзя спутать ни с одним из миллиардов других.

– Пригнись, – приказал Женька, подходя к шалашу, – сюда не суются ни стар, ни млад, ни всяк хозяин.

– Что так? – подыграл ему Родион.

– У нас каждый остров свою историю имеет, – нехотя ответил Женька.

– Значит, и у этого есть своя. Так? – настаивал Рожнов. – Иначе бы не привёз меня сюда.

– Так, – кивнул его приятель. – Этот остров – убивец. У нас его так давно уже величают, и названия менять пока никто не собирается. Потому-то и жить на нём нельзя.

– Вот как? Кого ж он убивает?

– Всякого, кто является с дурной мыслью, – бросил Женька, стараясь придать голосу безразличие. – Надеюсь, слыхал, что возможность и умение умереть – это завоевание человечества, без которого люди не смогли бы существовать, потому что жертва равна Богу во всём.

Родион так и сел.

– Ты что, устроил мне тест на пригодность? – зашипел Рожнов. – Откуда тебе знать дурные у меня мысли или нет? Какого лешего? И ещё, ты каждого здесь обучаешь умирать, чтобы стать равным Богу? Может, я не готов пока к таким мистериям. Ты об этом не подумал?

– Успокойся, – улыбнулся Евгений. – На тебя дано разрешение.

– Спасибо, дорогой! Обрадовал. И кто же на меня выписал лицензию, если не секрет? Уж не твоя ли принцесса на горошине? Она здесь живёт?

– Что ж тут удивительного? – пожал плечами Женька. – Каждый живёт там, где ему нравится. Почему бы принцессе не пожить на «убивце»? Здесь никто не тронет, сюда никто не сунется. Чем не замок для принцессы? – Женька явно провоцировал Родиона.

– Здесь никто не живёт, – отчеканил москвич. – Во всяком случае – женщина. Нюх меня ещё никогда не обманывал.

– А кто сказал, что это – человек? Любой, ставший оборотнем, в состоянии превратиться в волка или там ещё в кого – ему виднее. А если волк станет оборотнем, сможет ли он принять образ человека, тем более красивой женщины? Вот в чём вопрос.

Женька замолчал, сел, закурил какие-то вонючие сигареты, уставился в одну точку. Родион поневоле поёжился: вдруг у его дружка крыша поехала в этом буйном растительном мире? А что, очень даже запросто. И оборотни – это не сказка и не досужие выдумки или мистика. Скорее всего, с Женькой случилось что-то нехорошее, недаром ночью он говорил на непонятном языке и выполнял мантрические пассы руками.

– Не беспокойся, – голос приятеля зазвучал по-прежнему ясно и четко. – Не думай, я не шизик. И звал тебя просто отдохнуть в наших краях по полной программе, а не нагружать потусторонними идеями. Так что отдыхай, оттягивайся. Хочешь на рыбалку?

Пока Рожнов соображал, соглашаться или не стоит, Женька распалил костёр, принёс из плавней воды в котелке и принялся хозяйничать со сноровкой профессионального кашевара. Вода в котелке быстро закипела. Евгений засыпал туда из бумажного пакета какую-то крупу и подкинул в костёр мелких дровишек, сложенных неподалеку в поленницу.

– Слушай, Жека, а твоя принцесса, случаем, не внучка Владимира Ильича? – ядовито поинтересовался Рожнов. – По истории он мировой революцией из шалаша руководил, так что для внучки в самый раз учение из шалаша в жизнь проталкивать.

– С милым рай в шалаше, если милый – атташе, – буркнул Женька. – Накладывай каши, сварилась уже. Здесь – это самая лучшая еда. Ты в шахматы играешь? – вдруг ни с того ни с сего спросил он.

– Да. Это важно?

– Очень, – Женькино лицо снова озарила улыбка. – Любое умение не даётся просто так. Если человек что-то освоил, то никто этого у него не отнимет. Ведь так?

Он еще немного посидел, уставившись в одну точку, дожидаясь, пока московский гость доест кашу, выскребая её из алюминиевой миски, загасил вонючий окурок, посмотрел на Родиона отрешенным взглядом и, больше ни слова не говоря, пошел к лодке.

– Ты все же, может быть, поведаешь мне какую-нибудь страшную историю, связанную с этим местом, – попросил Родион, уже сидя в лодке. – Небось, прячется принцесса от Синей Бороды или Кащея Бессмертного? Или от террористов мирового масштаба, навроде Бени Ладена? Может, он себе в гарем такую наложницу заполучить желает? Девица эта ясно, не Венера, но нечто очень притягательное в ней проглядывается даже через красное бальное платье. Не молчи, поведай мне о незнакомке, и зачем я ей понадобился.

– Что совсем невтерпеж? – усмехнулся Женька. – Она сама тебе всё и расскажет. Понравился ты ей. Скажи лучше, ты как к старообрядцам относишься?

– Вот те раз: то шахматы, то старообрядцы!.. – Родион был явно сбит с толку. – Что-то заносит тебя, старик. Не находишь?

Женька ничего не ответил, лишь улыбнулся. И в этой безобидной улыбке вдруг промелькнула тень давешнего друга, который не раз выручал Рожнова в блужданиях по тайге. Которого сам Родион однажды тащил на спине к геодезической базе возле Уральской Лыбытнанги. Тогда Родион впервые услышал от обмороженного, отбивающегося в горячке Женьки бормотание каких-то непонятных слов.

Слова! Именно слова! Что-то похожее Женька говорил вчера ночью!

Это внезапно свалившееся открытие заставило Родиона сжаться, превратиться в пружину, как в тайге, когда опасность может подстерегать за ближайшим косогором. В экспедициях выживают сильнейшие. Для остальных – это «табу». И не без дела бродили они с Жэкой по закоулкам России, исколесили пешком полстраны! Всё во благо Военного Министерства. На Родину работали.

– Остынь, – Женька, как и прежде, остро чувствовал любое настроение приятеля.

Это Родиона опять немного расслабило. Ведь не стал бы Евгений приглашать давешнего друга для… А для чего? Он прислал письмо, просил приехать. Срочно приехать. Об отдыхе, рыбалке, грибах не было сказано ни слова. С чего же Родион решил, что едет на пикник? Нет, здесь явно что-то не так.

– Не так, – согласился Евгений.

– Ты что, научился читать чужие мысли? – прищурился Рожнов. – Тебя новая знакомая обучила мистическим способностям?

– Иногда получается само собой. Но сейчас не надо быть особым прорицателем – у тебя все на лице написано.

Рожнов не нашелся, что ответить, и остаток пути приятели проделали молча. Понтонный мост был уже пуст, а на берегу не видно ни одного рыбака. Вечером Женька пригласил друга прогуляться, разогнать, так сказать, тоску. Тёплый сумрак был заполнен духмяными запахами цветущих трав, свежескошенного сена и много чего другого, так что отсиживаться за стенами не хотелось.

– Кстати, может, и твою прекрасную даму встретим, влюбленный пингвин, – поддел Женька.

– Стареешь, брат, стареешь, – парировал Родион. – Ты, оказывается, в сваты подался, и меня за этим в свои края выманил? Девочка совсем не против поселиться в столице, тем более, у тебя там дружбан на выданье, то есть, я и к тому же холостой. Пуркуа бы и не па, как говорят лягушатники.

– Ага, угадал, – согласился Евгений. – Ну, прям в десятку!

Деревенская молодежь чинными стайками фланировала по пыльным улицам, но друзья свернули с более многолюдных мест к понтонному мосту, который в подступившей темноте казался ещё более чёрным на чёрном зеркале тихой реки с серебристыми крапинками звёздных отражений. На середине моста, на том же самом месте, маячило пурпурное платье давешней незнакомки.

– Это она? – неуверенно спросил Родион.

– Не видишь, что ли? Нас ждёт, – Женька уверенно шагнул на мост.

– Прям-таки только нас и ждёт.

– Ты же говорил, что играешь в шахматы.

– Причём тут шахматы? – откровенно удивился Родион. – Ты, надеюсь, не станешь меж нами устраивать турнир? Если ей жених нужен, то нечего в бирюльки играть. Турнир оставь для избранных.

– Ты и есть избранный, – сдержанно ответил друг.

Не сбавляя шага, они протопали по деревянному настилу для машин, положенному поверх металлических поплавков, и через несколько мгновений стояли возле «пурпурной» девушки. В темноте её лицо казалось много старше, но никакая темнота не приглушила блеск золотой цепи и креста на груди.

– Янга, это Родион, – окликнул её Жека. – Я позвал – он приехал.

Та грациозно наклонила голову, но в облике незнакомки ещё сильнее проступила неугаданная строгость, причудливо смешанная с торжественностью.

– Тот самый? – голос девушки походил на журчание весеннего ручейка, радующегося первому жаркому солнышку, беззаботной перекличке пташек.

– Да. Тот самый.

– Ты ему всё рассказал? – спросила она Евгения, хотя глядела только на Родиона.

– Нет. Я просто не смогу доходчиво, – оправдывался Женька.

– Ну что ж, – вздохнула она, – мужчины всегда перекладывают самую трудную и неприятную работу на женские плечи.

– Может быть, мне посчастливится вас от этого избавить? – поспешил высказаться Родион. – Я мальчик понятливый.

– Может быть, может быть… Играете вы в шахматы?

Дались же им шахматы! Можно подумать, я только этим и жил. Не лучше ли было бы поискать подопытного кролика среди гроссмейстеров или хотя бы любителей оной игры?!

– Не лучше, – ответила девушка на незаданный вопрос. – Поверьте, мы интересуемся не из праздного любопытства. Если спрашиваю я и Евгений, который вам надоел этими допросами, то именно по причине шахмат и состоялась наша встреча.

– Играю, – неохотно сознался Рожнов.

– Отлично, – обрадовалась Янга. – Тогда вас ожидает интереснейшая партия в вашей жизни. И ещё: вы православный?

– Женька у меня уже выяснял насчёт старообрядцев, – уклончиво ответил Родион. – Вы из этой команды? Недаром на груди у вас наперсный крест, как у священника.

Крест у девушки был несколько большего размера, чем обычный нательный. Янга машинально потрогала его и улыбнулась.

– Да, крестик у меня не совсем обычный. Он восьмиконечный. Такие не носит сейчас никто, кроме монахов-схимников и старообрядцев, а зря. Это настоящий неусечённый крест. Но разговор пока не о том. Если интересно будет, то мы продолжим разговор когда-нибудь. А сейчас вы должны, нет, просто обязаны обучиться игре в наши шахматы.

Поверьте, не всякий способен донести принцип игры людям, увлечь, пристрастить, а вам это по силам. Не знаю как, не знаю, захотите ли, но вы оказались в числе избранных. Если всё получится, то выиграет вся планета. Я не шучу – действительно вся.

С этими словами она достала из сумочки какую-то плоскую дощечку, встряхнула её, и та раскрылась, как китайский фонарик. Фонарик этот продолжал увеличиваться в объёме, пока не превратился в довольно большой куб, издававший тихую музыку и слабое свечение. Вдруг в нём что-то полыхнуло, он стал прозрачным, и одновременно внутри обозначился геометрический рисунок.

Родион подошел ближе и увидел, что всё пространство куба занимают прозрачные шахматные поля. С одной стороны, в основании, были расставлены фигурки синего цвета, казавшиеся живыми. С другой – на самой верхней из досок – фигурки ярко-жёлтого цвета.

– Как вам нравятся наши трехмерные шахматы? – голос Янги вынырнул откуда-то сбоку и вернул Родиона к действительности. – Самое важное в этом мире не просто найти нужного человека, а чтобы и его тоже выбрали. Ведь постоянно с самых молодых лет женщина ищет своего принца, а тот – родную сердцу половину. И если такого не случается, то семья не складывается. Ведь так? Но это касается не только людей, а всего окружающего нас мира. Потому что только в единстве с природой человек может жить, развиваться, творить, дарить другим радость бескорыстно. Просто потому, чтобы дарить, забывая о ненависти, зависти, жадности, обидах и прочих мерзостях. Кажется, человек никогда не способен избавиться от чувства злобы, но этому могут научить наши шахматы. Вы поймёте, что всё выглядит именно так, как я предсказываю, надо только понять их суть.

– Как же в них играть? – Родион был заинтригован.

– Так же, как и в обычные двумерные. С той только разницей, что фигуры ходят по диагонали снизу вверх и сверху вниз. Но у них большая разрешающая способность, поскольку кроме ходов по диагонали и вертикали они могут использовать и горизонтальные поля, как в обычных шахматах. Вам предстоит разобраться в этом и обучить игре землян, то есть обитателей внешнего мира. У тех, кто освоит эти шахматы, постепенно активизируются и остальные девяносто три процента мозга, которые у людей, населяющих эту планету, используются пока довольно неэффективно.

– А точнее – наш мозг пребывает в сонном состоянии, – добавил Евгений.

– Но кто же вы? – поразился Родион.

– Не боись, они не лунатики – пояснил Евгений. – Такие же Божьи твари, только живут в параллельном мире, как, скажем, в соседней комнате или городе.

Я с ними в Челябинской области познакомился, хотя их страна немного северней находится. Помнишь, мы с тобой топографическую съёмку делали на Сынташте возле Аркаима?

– Так они оттуда, с Южного Урала? Действительно, там были какие-то археологические раскопы этого самого Аркаима, доисторической столицы царства Десяти городов! – вспомнил Рожнов. – Тамошние, археологи пищали от удовольствия, но никаких посёлков, тем более, жилых городов в округе не было!

– Я же говорю, они из параллельного мира, – наставнически загнусавил Евгений. – Представь себе Зазеркалье, но не то, которое непосредственно в зеркале, а попробуй заглянуть за то, что ты видишь.

– То есть, увидеть оборотную сторону монеты, не поворачивая? – нахмурился Рожнов. – Бред какой-то.

– Поверь, во Вселенной мы не одни, – снова подал голос Евгений. – И параллельный мир существует, причём тоже не в единичном варианте. Есть Зазеркалье, есть просто Потусторонний мир, а ещё где-то существует Царство Теней и Тень Царства. Чтобы тебе было понятней, представь Вселенную в виде книги, где буквы и слова одинаковые на всех страницах, но страниц очень много.

Когда буква, то есть человек, уходит в другой мир, это значит только то, что он исполнил своё предназначение здесь, и настало время развиваться дальше.

Если люди в нашем мире научатся общаться с себе подобными, то сумеют подключаться к Вселенской биологической энергии и поймут смысл существования.

На Урале, когда мы там работали, я случайно угодил в «контактёры» и тогда выбрали меня. Кстати, именно из Аркаима за много веков до нашей эры проистекали прорывы сознания, распространяясь по земле, несмотря на войны и прочее душегубство. Это колыбель всемирной цивилизации. А сейчас тебя выбрали примерно по тому же принципу, как королеву на бал в Булгаковском «Мастере»: кто-то не подходит, у кого-то имя не то, а иные просто пни трухлявые. В общем, ты оказался у меня под рукой.

– А вы? Вы действительно из параллельного мира? Или инопланетяне? – в голове Родиона уже роились тысячи вопросов, но Янга подняла руку.

– Когда-то наши предки часто посещали Землю, ведь земляне и мы – дети одного Вседержителя, хоть и живём в разных концах Вселенной. Наша цивилизация старше и пыталась, поэтому помочь людям безболезненно пройти путь к зрелости, то есть, к проникновению в Зазеркалье – параллельный мир или же на другую планету – тоже параллельный мир, но уже с материалистической точки зрения. К сожалению, нас воспринимали либо как богов или же как «рогатых».

Наши предки слишком рано решили познакомить землян с энергией космоса. В результате целый материк вместе с людьми, и животными оказался под водой, а планетная ось повернулась на тридцать градусов. Этот материк находился тогда в районе Северного полюса и носил название Арктида. Переселенцы спустились южнее по Рипейским горам, делящим земной шар на две половинки. Именно там должен быть нулевой меридиан, хотя бы потому, что Аркаим возник за много тысяч лет раньше Гринвича. К тому же, Рипейские горы соединяют Европу и Азию, как две половинки мозга в человеческой голове.

Обратите внимание, я не хочу разделить наши цивилизации на две разных. Повторяю, все мы дети одного Вседержителя. Однако некоторые из людей здесь на Земле пошли по тоталитарному пути развития, то есть через насилие, рабство и войны. Это потомки архантропов. Они даже цветом кожи от остальных отличаются, хотя сейчас всё население планеты давно перемешалось. Но мы не можем жить в мире, где царствует насилие.

Теперь же мы решили исправить промах разделения, ибо помогать друг другу надо до конца, или вообще не вмешиваться. Мало ли что ваш народ пока не понимает нас. Если захочет понять – поймёт. Суть предельно проста: навсегда отказаться от насилия в любом виде. Недаром приходил к вам Христос и говорил: НЕ УБИЙ! И ещё: СУДИТЕ МЕНЯ ПО ДЕЛАМ МОИМ!

Это надо понимать только буквально, без всяческих оговорок, оправданий и условностей, разрешающих убийство!

Если люди научатся жить любовью, дарить радость и ничего не отнимать, то развитие пойдёт совершенно по иному пути. То есть, в какой-то момент наступит критический апогей, после которого человек просто не сможет жить в злобе и насилии. И первым шагом к этому, первой наукой могут оказаться наши шахматы. Но играть в шахматы должен научить людей житель вашего мира – только так не будет нарушена ментальная оболочка планеты и не произойдёт новой катастрофы. Подумайте, готовы ли вы и сможете ли рассказать ближним об этой простой мыслительной игре, дающей право на достижение вселенского разума?

Она замолчала. Родион как завороженный смотрел на светящийся шахматный куб. Тысячи идей уже роились в голове, но пока ещё не сложились в строгую шахматную структуру.

– Так вы из какого-то другого мира? – неуверенно спросил Рожнов. – То есть из Зазеркалья?

– Во-во! – обрадовался Женька. – Точно! Из Зазеркалья! В Рипейских горах, на Среднем Урале, есть удивительное место. Его иногда величают Кунгурским треугольником. Слыхал?

– Такой же, как и Бермудский?

– Примерно такой же, – утвердительно кивнул Женька. – Только много круче. В Бермудском пропадают, и будут пропадать всякие технические аппараты, а в Кунгурском никто и никогда не пропадёт, потому что Урал далеко от шумных проезжих дорог. Только масонская братия всех стран переполошилась, потому как в таких треугольниках на земле существуют переходные мосты в иные миры, где можно на халяву урвать энергию покорения нашего мира. Узнав о Рипейском Зазеркалье, воинствующие рыцари кинулась искать туда дорогу.

– Не нашли?

– Чего не нашли? – не понял Женька.

– Ты говоришь, – терпеливо объяснил Родион. – Масоны рыщут по России в поисках дорог в Рипейское царство. Так нашли или нет?

– Отвали, – обозлился Женька. – Если б нашли, тебя никто вызывать не стал бы. Просто некому было бы.

– Я думаю, – вмешалась Янга, – вам надо побывать у нас. Ведь недаром же оказались в числе избранных. Получится у вас с шахматами или нет – неизвестно. Только посетив нас, вы сможете понять структуру человеческого развития, то есть, что такое человек, роль цивилизации, в чём смысл жизни вообще.

После этих слов девушки, у Родиона по спине бегали колючие мурашки, будто кто-то сыпанул за шиворот пригоршню снега. По словам Янги, выходило, что все мы в этом мире живём как-то не так и не затем. А зачем же? Неужели кто-то способен раскрыть тайну появления человека и всего сущего? Многие пытались это сделать, но пока ещё ни у кого не получалось. Неужели же люди из Зазеркалья знают, как надо использовать подаренную Всевышним жизнь? Неужели только теперь решили поделиться со своими недоразвитыми разлюбезными соседями? Чепуха какая-то.

– Нам пора, – Женька тронул Рожнова за рукав, – остальное я тебе доскажу дома.

Поднимаясь по дороге к селу, Родион оглянулся. Янга в пурпурном бальном платье всё ещё красовалось на мосту, вырывая своим сияньем сгусток у налетевшей ночи.

Вернувшись с Украины, Родион пытался в Москве довести идею кубических шахмат до заинтересованных лиц, но его лишь послали по известному адресу.

Рожнов невольно вспомнил, что недавно Ксения, его новая знакомая, тоже упоминала об Аркаиме, обнаруженном археологами в середине восьмидесятых. Горя глазами, она поделилась новостью, будто бы древний город находится где-то на юге Рипейских гор возле Магнитогорска, и этот археологический раскоп чуть не утопили совдеповские прорабы стройки, перестройки и недостройки во время смутного времени в девяностом году. То есть всю долину хотели превратить в очередное водохранилище, да археологам удалось отбить памятник от уничтожения. Родион чуть не похвастался, что сам работал в геодезической партии недалеко от найденного города и что у него имеются некоторые подробные сведения об Уральско-Рипейском нагорье, да вовремя сдержался.

Ксюша, кажется, не играет в шахматы, но не в шахматах дело. Девушка так блистательно рассказала о спасении Аркаима, столицы Сибирского царства Десяти Городов, так блестели её глаза, что Родион невольно пожалел тогда о своей давнишней семейной несвободе. Эх, Ксения, появилась бы ты сейчас!

– Тьфу ты, – сплюнул Родион. – Дурь какая лезет в голову.

Нет, пить надо меньше, меньше надо пить! А Ксения? Откуда же она появилась? Ах, да. Она появилась в отделе в связи с появлением статейки в любимой внутрипожарной газете «На страже». Кажется, у генерал-майора она брала интервью, но поразила девушка Рожнова не своей журналистской хваткой, а совсем другим.

Оказывается, у женщины мозги могут находятся там, где им и положено быть. Но в то время на дороге стояла Танька. А сейчас? Сейчас Таньки уже нет, но и Ксюша исчезла. Родион подозревал, что девушка не замужем, хотя слишком юной её назвать было никак нельзя. Однако девушка бесследно испарилась, кого же в этом винить?

По радио очередной романс пел Николай Караченцев.

…За окнами опять танцует вьюга,

и чьи-то искры в танце улетают.

Как жаль, мы не увидели друг друга.

Зима любви пришла, чтоб не растаять…

Это уж точно. Зима любви пришла, чтоб не растаять. Нежданно! Негаданно! Собственно, почему негаданно? Ведь он сам не хотел никогда разобраться в своей семейной жизни, вот и получил на орехи. Но любой человек живёт, в тайне надеясь, что однажды встретится какая-нибудь необыкновенная, единственная, желанная наподобие Ксюхи? Да уж, надежда умирает последней…

Глава 3

Пётр Петрович Краснов сидел у себя в рабочем кабинете красный, как варёный рак, и всё думал: почему же он просчитался? почему решил, что в эту ночь Рожнов будет на дежурстве? зачем попёрся к Татьяне, когда надо было решать дела чуть ли не государственной важности? Точно – бес попутал. Он мешал ложечкой поданный ему секретаршей «Капучино» и пытался привести мысли в порядок.

– Бес – саме, бес – саме – муччо…, – вдруг ни с того, ни с сего пробормотал он. – Тьфу ты, опять бес. Просто напасть какая-то!

Взгляд его мельком скользнул по дивану, и глаза невольно стали наливаться кровью. Он нервно нажал кнопку селектора и очень спокойным, ласковым голосом попросил:

– Наташа, не могла бы ты ещё разок зайти ко мне в кабинет?

– Да, конечно, – ответила секретарша.

Дверь распахнулась, и в кабинете появилась улыбающаяся Наташка. Она подошла к массивному письменному столу, опёрлась руками о столешницу, чуть наклонившись вперёд, и завораживающе мяукнула:

– Не ожидала, что мой шеф разгуляется прямо с утра. Но я готова.

Краснов с улыбкой вышел из-за стола, потом схватил секретаршу за руку, и резко заломив её, потащил девушку к кожаному дивану. На чёрной коже почти неприметные валялись такого же цвета женские трусики.

– Это что, мразь? – прошипел Краснов. – Трахаешься с кем попало в моём кабинете, да ещё трусы забываешь?!

– Я… я…, – испуганно запищала Наташка. – Это не мои.

– Не твои! – зарычал Краснов и вдруг задрал Наташе юбку.

Может быть, секретарша и пользовалась иногда диваном шефа, но в этот раз трусики оказались на месте. Краснов тут же отпустил руку девушки и полез в карман за носовым платком, потому что его прошиб холодный пот. Наташка отпрянула и принялась массировать заломленную руку.

– Ладно, ты извини. Но кто это!!! И в моём кабинете!

– Я не знаю, – всхлипнула Наташа. – Я, правда, не знаю, – и она со слезами на глазах ретировалась в приёмную.

– Так, – майор тяжело опустился в кресло. – Это уже становится интересно.

Он выдвинул ящик письменного стола, бросил туда чёрные трусики и задумался. Выходит, кому-то дорогу перебежал. Кому? Рожнову? Да нет, у него мозгов на такое не хватит, он сейчас пожаром занят. Подполковник Наливайко Родиона никуда не отпустит.

Но капитан – ценная рабочая лошадка, а у лошадки должен быть хозяин. Ничего, пускай лезут. Им до ящика всё равно не добраться. А если и доберутся, то не смогут отключить ретрансляцию. Здесь всё схвачено. Вот если Рожнов не погибнет и выберется из пекла, то предстоит разборка по поводу жены. Причём, бедняга даже не подозревает, кто она такая. А Татьяна настоящая женщина!

Краснов мечтательно закрыл глаза. Перед ним снова возникла прошлая бурная ночь. Майору снова было до одури приятно вспоминать происшедшее, несмотря на бесславный финал.

От сладостных дум его отвлёк телефонный звонок. Наташа по селектору сообщила, что его по телефону добивается какая-то женщина. Сердце у Краснова на миг ёкнуло. Низкий бархатный голос он узнал сразу.

– Ну, здравствуйте, товарищ майор, – официально поздоровалась трубка женским голосом. – Что ж это вы проколы допускаете? Вам прекрасно известно, что нам сейчас ошибаться нельзя. Категорически запрещено! Не забывайте, за одну свою, казалось бы, совсем незначительную ошибку человеку приходится отвечать всю оставшуюся жизнь. Вы, Пётр Петрович, офицер и настоящий мужчина, так что такие проколы, мягко говоря, непростительны.

Официальное обращение заставило Краснова вздрогнуть и лихорадочно искать оправданий своему ночному визиту к любовнице. Но нельзя же сваливать в одну кучу и дела, и личные отношения?

– Личные отношения не должны мешать поставленной задаче, – тут же ответила трубка, будто подслушивала промелькнувшие в голове мысли. – Они приходят и уходят, а общее дело остаётся. Если не выполним мы, так кто же?..

– Я постараюсь исправить положение, – пообещал майор. – Вы же знаете, я за вами в огонь и в воду и никогда не подведу вас. Даю вам слово офицера!

– Вы, Пётр Петрович, – отозвалась трубка, – напоминаете мне сейчас апостола Петра, который тоже клялся Иисусу Христу в верности. На что Сын Божий ему ответил: «Аминь, глаголю тебе, яко в сию нощь, прежде даже алектор не возгласит, трижды отвержешься Мене». [4]

– Да я и одинажды отрекаться не собираюсь, – снова покраснел Краснов.

– Вот и славно. Значит так: срочно – в Останкино, включить взрывной режим и усилить подачу сигналов на спутник. Кстати, вы не забыли, что обязаны порекомендовать кандидатуру Рожнова на выполнение задания?

– Уже сделано.

– Приятно слышать, – женский голос напоминал теперь мурлыканье кошки. –

Командование пожарного штаба в Останкино возьмите на себя. Я думаю, у вас всё получится.

– Слушаюсь, – майор от усердия кивнул головой, но трубка уже замолкла. Краснов вынул из ящика чёрные трусики и засунул их в карман кителя. Теперь он знал, чья это выходка, но заслужил. Факт. Мужчина должен уметь принимать свои проколы и держать удар, иначе рискует остаться без взяток в этой бескозырной игре под названием «жизнь».

Меж тем возле полыхающей задымлённой телебашни творилось что-то невообразимое. Подъезжали и отъезжали пожарные машины, правительственные «Волги» с крутящимися маячками на крышах, возле административного здания собрался целый консилиум очень и не слишком известных политиков, среди которых больше всех орал Жириновский. Такое событие он никак не мог пропустить: пожар! Настоящий! И не где-нибудь – в телебашне! Жирик тут же начал витийствовать перед жиденькой толпой зевак, но это шоу больше было ориентировано на журналистов, снимающих известного скандалиста на кинокамеры. История не должна остаться без впечатляющих свидетельств.

– Гляди-ка, Жирик даже здесь старается не упустить момент, – усмехнулся Рожнов. – Вот болтун, так болтун.

– Политика требует жертв, – отозвался подполковник. – Пёс с ним, пусть себе болтает. Я тут комбинезоны вытащил, – Наливайко показал на вместительный продолговатый ящик. – Шесть штук. Взял прозапас. От щедрот своих ребята из Раменского ЛИИ отвалили. Они же не только с испытателями занимаются, с космонавтами тоже.

– Неужели пожертвовали нам космические скафандры?

– Скажем так, полукосмические. Но выдерживают температуру до двухсот градусов. Так что теплового удара не будет. И кислородные компакты тоже они подарили.

– Здорово! – обрадовался Рожнов. – В башне придётся ползать по неизвестно каким дырам, а с большим кислородником не пролезешь.

– Ну, где пролезешь, а где застрянешь, – это нам сейчас один из конструкторов башни расскажет. Он живёт во-он в том доме, – Наливайко указал на жилой квартал. – Идём!

– Что ж, пошли, – кивнул Родион. – Надо так надо.

Ксюша, поднимаясь в лифте на десятый этаж, обнаружила, что сегодня, как назло, оставила ключ дома.

Звонок заливисто разливался соловьём. Дед, к счастью, оказался неподалёку и, открыв дверь, был сметён ворвавшейся как ураган внучкой.

– Ну, опять двадцать пять, – проворчал он. – Ведь взрослая уже, а врываешься, как будто стая псов за тобой гонится.

Старик закрыл дверь и отправился к телевизору, последние известия пропускать не следовало. Весть о подводной лодке «Курск» мгновенно облетела мир.

Естественно, что все НАТОвские спецузлы и подразделения навострили уши. Шутка ли, атомная подводная лодка затонула в считанные минуты без видимых на то причин! Разнокалиберные отмазки и отговорки были явной лапшой для лопоухих. Но что же в действительности произошло? И можно ли ожидать чего-нибудь и где-нибудь в дальнейшем?

Дед поправил чёрный бархатный халат, в котором любил бродить по дому, и плюхнулся в кресло. Но сколько он ни щёлкал лентяйкой, сколько ни пытался вручную настроить телевизор, у него ничего не получалось.

– Дедуля, ты опять свежие новости про подводников выудить хочешь? – послышался голос внучки. – Не надоело?

– Ксюша, ты не права, – откликнулся дед. – Это событие мирового масштаба!

– О, Господи! – всплеснула руками Ксения. – Ну, сколько можно смотреть новейшие новости про новейших подводников? Ведь почти сразу было понятно, что никто ничего не сможет сделать. Зачем воду в ступе толочь?

– Ты ничего не понимаешь, Знатнова, – в голосе деда прозвучали упрямые нотки. – Твой ближайший родственник, между прочим, капитан гидрографа «Марс».

– Я знаю. Ну и что? – пожала плечами Ксюша.

– А то, – не унимался дед. – Гидрограф оказался первым на месте гибели подводной лодки. Потом, дядька твой даже по телефону мне рассказал, что там был «Прыжок кита». Так называется боевой маневр.

– Пусть «Прыжок кита», – не к месту улыбнулась Ксения. – Пусть сальто мортале, что с того?

– Иди сюда, – дед взял фломастер и на чистом листе бумаги изобразил подводную лодку, зависшую над морской волной. – Вот, – принялся он объяснять девушке. – Вот что это такое. Субмарина способна вылететь на несколько метров из воды, как прыгают дельфины и киты. Такой прыжок очень эффективен и может дать военное преимущество в момент сражения! Вся беда в том, что в апогее парения над волнами у всей команды без исключения пропадает на несколько секунд сознание. И «Курск», совершив прыжок, мог просто врезаться сам в подвернувшийся по случаю надводный корабль!

– Ну и что, дедушка, – терпеливо проговорила Ксюша. – Моряков уже не вернёшь. Понимаешь? Люди погибли, а ты «Прыжок кита», «Прыжок кита»! Что теперь об этом толковать?

– Ты что это себе позволяешь? – возмутился дед. – Их будут поднимать! Ведутся спасательные работы! А знаешь ли ты, какие «прыжки кита» приходилось твоему деду выполнять перед самой Великой Отечественной? И не здесь, на территории СССР, а в непроходимом Тибете. Там я впервые лицом к лицу столкнулся с людьми, считающими себя арийцами.

– И как впечатление?

– Не ёрничай! – обиделся дед. – Они, чтоб ты знала, были первыми белыми, допущенными далай-ламой к посещению Лхасы, а потом и Шамбалы!

– Ну и что? Мы историю на журфаке не изучали в таких подробностях.

– Не понимаешь? Или прикидываешься? – дед сложил пальцы щепотью, дабы втолковать внучке прописные, как ему казалось, истины. – Ведь жёлтые монахи открыли нацистам доступ к знаниям, как завоевать весь мир, властвовать над всем человечеством!

– Не очень-то у Гитлера это получилось, – ехидно заметила внучка. – Да и ты в органах служить не остался почему-то.

– Время было такое, – насупился дед. – Всегда надо исполнять то, что необходимо стране, а не лично кому-то. Тебе со своей колокольни сейчас всего и не рассмотреть. Но подводников всё равно поднимут! Ведь спасательные работы уже ведутся!

– Да, конечно ведутся, – кивнула Ксюша. – Сажи лучше, папа не звонил?

– А мы ему нужны? – саркастически огрызнулся дед. – Он умчался чёрта лысого искать на Южном Урале. Совсем помешался на обнаруженном археологами каком-то Аркаиме, столице царства Десяти Городов. Оказывается, в Западной Сибири за несколько тысяч лет до Рождества Христова существовала целая цивилизация! Умереть – не встать! А мы об этом, такие дремучие, не знали и не ведали!

– Вы другими вещами увлекались, дедушка, – улыбнулась Ксения. – Например, все Сибирские реки вспять повернуть, или вместо взорванного храма Христа Спасителя воздвигнуть Дворец Съездов с самым величайшим памятником отцу всех времён и народов. Но кроме бассейна в этом месте ничего тогда не получилось. А ты, дед, вместе с твоим Никитиным, [5] решили реванш взять на Останкинской башне, отгрохать её такую! ну, такую высокую, чтоб выше всех! А зачем?.. БАМ построили: две параллельные дороги, которые всё равно в одну сливаются. Зачем? Я помню сказку чудную наш «Мосфильм» когда-то выпустил – «Огонь, вода и медные трубы» – помнишь? Так вот, там Кощей Бессмертный водит красавицу Алёнушку по своему царству и хвастается разными богатствами и чудесами. Показал он ей и дерево, что в саду росло. На нём все яблочки золотые, а листики серебряные. Так Алёнушка, дурочка такая вроде меня, тоже спросила: а зачем? Как ни странно, Кащей Бессмертный, не нашелся, что ответить. Как он не знал, зачем ему золото, так и вы не ведаете, зачем вы всё строите и в обязательном глобальном размере, чтоб всех переплюнуть. А зачем? Зачем вам история земли? Зачем знать про ангельские и какие-то инфернальные силы? Зачем нашли чудом уцелевший до наших дней Аркаим? Ты думаешь, в нашей стране всегда и все слушались только кнута, но, к счастью, немного ошибаешься.

– И ты туда же! Вся в отца! – опять заклокотал дед. – Замуж бы лучше вышла, чем философствовать по пустякам. Европейские социологи давно уже вычислили активный возраст женщины существует примерно до тридцати пяти. А ты, по-моему, давно уже эту планку переступила. Кажется, в прадедушки попасть мне так и не светит.

– Дед, я просила тебя эту тему не затрагивать?! – дрожащим голосом произнесла Ксения.

Вовремя поняв, что несколько перегнул палку, дед попытался вернуться в покинутую колею и двигаться на той же скорости по острию меча:

– Вот, даже телевизор на твоей стороне с ним что-то случилось. Ну-ка посмотри, может, я что-то не так делаю.

Девушка взяла «лентяйку», пощёлкала программами и подошла к телефону.

– Дедуль, я в нашу редакцию позвоню. Там куча телевизоров. Если что-то случилось, то наверняка уже знают. Потерпи малость.

Пока внучка набирала номер, дед снова принялся мучить телевизор, но толку не добился. Вдруг на экране возникла какая-то спортивная программа. Только это было совсем не то, что надо.

– Что? – послышался встревоженный голос Ксюши. – В Останкино?! Пожар? Не может быть, я рядом живу, и ничего… постой-ка, – она бросила трубку и подбежала к окну.

– Что такое? – тоже встревожился дед. – Что случилось?

– В Останкино пожар. На телебашне.

– Не может быть! – дед тоже поспешил к окну и даже открыл створку. – Нет. Что-то всё-таки случилось. Гляди, там куча вертолётов и жуткий дым в сторону Марьиной Рощи.

– Вот это номер! – Ксюша прижала ладошки к вискам. – Если там пожар, то это шум на весь мир, как минимум.

– А максимум? – поддел дед.

– Ну тебя, – взорвалась девушка. – Переполошился из-за подводной лодки и безразличен к своему детищу. Вспомни, сколько лет ты на постройку этой башни угрохал? И я с тобой, как дура, на работу таскалась. У остальных детство как детство, а я в твою башню влюбилась. У меня там даже свои потаённые уголки были. Для кукол.

– Знаю, – кивнул дед. – Но там пожар исключён. Поэтому и не беспокоюсь. Ведь любое воспламенение на этом объекте практически невозможно. Думаю, что вся неразбериха из-за какого-то новомодного ГКЧП или ЧПГК. В общем, как ни назови, а дерьмо дерьмом останется.

– Почему ты думаешь, что ГКЧП? – поинтересовалась девушка.

– У политических перевёртышей мозгов больше ни на что не хватает, как на «Лебединое озеро». А в этот раз, видимо, вообще решили телевизоры поотключать.

– А радио?

– Попробуй, – согласился дед.

Ксюша принялась рыскать по каналам. Потом, для верности, надела даже наушники. Много времени на поиск не потребовалось, поскольку по всем ещё работающим программам сообщалось о возникшем в воскресенье на Останкинской телебашне пожаре.

– Дедушка! Пожар начался ещё вчера, двадцать седьмого! – глаза у Ксении и так огромные, заняли, казалось, пол-лица, ноги подкосились. – Вчера было воскресенье, но возгорание зарегистрировано только сегодня. Представляешь?

Ксюша присела на краешек стула. Дед тоже пока не мог вникнуть в происходящее, поскольку относился к ведущим проектировщикам и конструкторам Останкинской телебашни и считал, что объект спроектированным и выстроенным на века.

Нечего и вспоминать – это строение отняло у него большую часть жизни. Когда-то, в далёком незабываемом, Виктор Васильевич принимал деятельное участие в проектных разработках будущего фантастического монстра. Но самую активную долю в создание телебашни внесла Ксения. Виктор Васильевич очень долго не мог нащупать принцип конструкции башни. Знал, какой она должна быть, как выглядеть, но именно практических решений ему и не хватало.

Для создания макета он насобирал множество пустых катушек из-под ниток, но как ни ставил их одна на другую, как ни прилаживал, конструкция каждый разрушилась. Занятием дедушки как-то раз заинтересовалась Ксюша. Она долго наблюдала за его напрасными попытками, а когда дед, плюнув в сердцах на очередную рухнувшую модель, отправился на балкон покурить, девочка сама принялась за деликатную работу.

Вернувшись в комнату, Виктор Васильевич остолбенел. Прямо посреди стола возвышалась башня, сложенная из множества пустых катушек. И – не падала! Ксюха, примостившись в уголочке, внимательно следила за реакцией деда. А тот сначала и двух слов не мог произнести от удивления, возбуждения и проснувшейся надежды.

– Ксюха! – наконец воскликнул он. – Ксюха! Как это? На чём она держится?! Как тебе удалось?

– Всё очень просто, – Ксюша попыталась изобразить скромность. – Я привязала к спичке крепкую шёлковую нитку, пропустила её внутри катушек и сверху прикрепила ко второй спичке. Катушки, хоть их и много, уже не падают. А с боков я ещё пристроила несколько пустых катушек – вот и получилась башня.

– Ксюха! – радостно вскричал Виктор Васильевич. – Ксюха, ты гений! Надо же! И действительно просто!

– Но со вкусом, – с гордостью добавила внучка.

– Конечно! Конечно! – подтвердил дед. Потом на радостях кинулся целовать девочку, что в обычных условиях он себе не позволял.

Дедушка всегда был для Ксении примером подражания и любви.

Только жизнь постоянно бывает похожа на зебру, и чёрной полоской стал шестьдесят первый год двадцатого столетия. Все радовались полёту Гагарина, а Знатнов локти готов был кусать от злости и ненависти к лысому плясуну Никитке Хрущёву. Люди говорили за глаза, что будущий вождь заработал своё продвижение, развлекая товарища Сталина гопаком в присядку. Ну и выплясал себе должность Генерального секретаря ЦК КПСС.

Выплясал то он выплясал, а распоряжался государством, прямо скажем, по-хамски. Недаром в его царствование началась очередная волна эмиграции. Только Знатнову, как ни странно, всё же удалось добиться подписания договора по созданию телебашни.

Два года вокруг утверждённого уже проекта велись дебаты и учинялись оппозиционные споры. Но не спорится дело лишь у того, кто ничего не делает. Свалился, откуда ни возьмись, могучий покровитель. Сам министр обороны товарищ Устинов оказал, так сказать доверие, помог в разработке и утверждению строительства.

Семижды семьдесят семь раз просчитывались сопроматные сдвиги. Потом конечные расчёты показали, что металлические канаты, стягивающие внутри огромную коническую трубу, могут разрешить игле башни раскачиваться в разные стороны на десять метров без каких бы то ни было последствий. А таких сказочных ураганов, способных свалить башню, в нашей стране не предвиделось на ближайший миллион лет.

Башня постепенно приживалась, приучала людей к своему существованию и неуязвимости также, как и великолепный «Титаник» во время постройки. В середине семидесятых наши «ударники социалистического труда» принялись за реконструкцию шпиля, поскольку Страна Советов должна, более того, обязана всех «догнать и обогнать».

Реконструировали, казалось, только с одной целью, чтобы русская телебашня превышала пятьсот пятидесятиметровый шпиль в Торонто. И здесь русские оказались на высоте. Победа!

…И вот теперь внучка сообщает, что в Останкинской башне пожар! Это просто не укладывалось в голове. Виктор Васильевич снова посмотрел в окно. Отсюда, с Новомосковской улицы, башня проглядывалась отлично. Суета вокруг неё была очень даже натуральная. Может, диверсия?

– Так. Я – туда. А ты чтоб дома сидела, – скомандовал дед.

Но привести приговор в исполнение так и не удалось, потому что надсадно затрещал телефон, будто дозванивалась нахальная междугородка.

– Знатнов слушает, – рыкнул в трубку дед.

Потом несколько минут он выслушивал что-то важное, о чём Ксения могла только догадываться, наблюдая за выражением дедова лица.

– Да… да…хорошо, – Виктор Васильевич повесил трубку и, тяжело вздохнув, плюхнулся в кресло.

– Дедуля, ты никуда не пойдешь? – как бы невзначай поинтересовалась девушка.

– Нет. Всякие гульбари отменяются, потому как к нам сейчас визитёры нагрянут. Причём нехилые. Так что давай-ка, внученька, в «протокол» переоденемся.

– Очень надо! – фыркнула Ксюха, исчезая в своей комнате.

– Так-то лучше, – согласился дед, избавляясь от любимого халата.

– Товарищ генерал, – деловито начал докладывать Наливайко. – Пожар в Останкинской телебашне начался ещё вчера, в воскресенье. Но датчики не сработали, да и подобных ситуаций вообще не предвиделось.

– Как так не предвиделось? – нахмурился Рубцов. – Чего ты «горбатого» лепишь? Какие гипотезы? Разгильдяйство? Диверсия?

– Исключено, – подполковник взял в руки исписанный лист из стопки документов, лежащей перед ним на столе. – Пожар начался на большой высоте и никакие террористы, либо просто психи туда проникнуть не смогли бы. Это установленный факт. А вот в этом документе говорится: загорелись фидеры на высоте около четырехсот пятидесяти метров.

– Фидеры – это что? – нахмурился Василий Фёдорович.

– Фидеры – это гофрированные медные трубы диаметром до десяти сантиметров, – с готовностью пояснил Наливайко. – Они, согласно проекту, заключены в пластиковую оболочку и связаны в пучки. Вся эта кабельная система тянется до самой верхушки башни. Огонь вспыхнул в шахте диаметром всего в полтора метра, а из-за тлеющих проводов на высоте, где нет уже ни одного пожарного датчика, никто даже не почесался до следующего дня. Потом заметили, но не сразу. Хотя протокольные отговорки уже изобретаются, утверждаются и предоставляются. Никому не хочется под такие молотки попадать.

– Но ведь огонь пополз вниз. Как это никто не заметил?

– Очень просто. В шахтах телебашни как раз предусмотрена прекрасная воздушная сила тяги сверху вниз. И кабели разгорались, можно сказать, весело.

– Придержи язык, – цыкнул Рубцов. – По сути, отсутствие предохранителей – вина нашего Министерства, а в частности Пожарной Авангардно-Спасательной Службы, то есть, отвечаем конкретно мы с тобой. Смекаешь?

– Не совсем так, – возразил подполковник. – Наша конкретная вина – это отсутствие на высоте порошковых огнетушителей. Хотя вряд ли они могли пригодиться, но надавить на останкинское руководство мы, несомненно, были обязаны. Дело в другом. Органами ФСБ и спецами по «Слежению за Полётами» там был установлен Ретранслятор, через который велась основная связь с космическими станциями и спутниками. Монтировали аппаратуру исключительно работники органов, игнорируя нас. Вот и вылезла эта самодеятельность сегодня боком. Может быть, хоть новый президент со своей питерской командой порядок наведёт, – вздохнув, добавил Наливайко. – Хотя доброхоты ему уже выдумали походную кличку – Перепутин.

– Вот в этом-то и беда наша, – поднял указательный палец вверх Василий Фёдорович. – Только в России, когда клюнет жареный петух, начинают воздевать руки, мол, приедет барин, барин всех посадит, то есть рассудит. Но никакие проколы не исчезнут, пока сами не научимся выпутываться. Ладно, докладывай дальше.

– Сегодня башня работать начала как всегда, – продолжил подполковник. – Даже ресторан открылся. Но очень скоро возникли сбои телепрограмм и радиопередач. Вот тогда-то все и переполошились. Началась эвакуация посетителей из ресторана «Седьмое небо» прямо по лестницам, потому как некоторые лифты отключились. Несмотря на тягу, пожар полз также и вверх. Во всяком случае, мне доложили, что кабели выгорели примерно на двадцать пять метров в высоту. Фэ-эС-Бэшники тоже мандражируют. Они уже забомбили меня угрозами, к вам рвутся. Но я пока с возможной тактичностью пытаюсь удерживать эту оголтелую банду. Ведь любой дворник у них сразу – пальцы веером и морду лопатой выставляет. А нам некогда отношения выяснять.

– Это правильно, – кивнул генерал. – Но встречаться с ними всё же придётся хотя бы потому, что по вертушке уже звонил Георгий Хаценков, референт президента, просил срочно доложить. А что мы сможем доложить, ничего не зная про Ретранслятор?

– Верно, – согласился Наливайко. – Я думаю, если встреча неизбежна, но лучше – на нашей территории, чем у них в Управлении или у президента на «ковре». Собственно, некоторые уже по моему приглашению к нам прибыли, ждут в конференц-зале.

– Уже? – генерал пожевал губами. – Что ж, похвально, похвально. Только…

– Что, товарищ генерал?

– …как думаешь, реально справиться с пожаром?

– Об этом я тоже успел поразмыслить, – просиял Наливайко. – Вы капитана Рожнова помните?

– Рожнов… что-то знакомое, – насупился генерал.

Ему явно не хотелось вспоминать несколько раз перебегающего генеральскую дорогу какого-то капитана.

– Рожнов внёс в систему пожаротушения уникальный направленный взрыв, – с готовностью напомнил Наливайко. – Нельзя сказать, что система эта нова, но уникальность её в том, что пламя тушит пламя. Иногда Рожнов для верности ещё применяет жидкий азот, только это в башне не сработает. Там реально его другое уникальное знание: спецэлектроники и конструкторских изобретений Военного Министерства, чтобы вовремя отключить Ретранслятор. Он сумеет, я уверен.

– Слушай, Антон, – генерал попытался придать голосу доверительность. – Ты сможешь этого Рожнова выудить и лично проконтролировать?

Подполковник ответить не успел, – в кабинет ворвался требовательный телефонный звонок. Поскольку из диспетчерской никогда бы просто так не побеспокоили, Василий Фёдорович деловито снял трубку.

– Алё… Алё… Что? Из ФАПСИ? Так… так…так…

– Что-то серьёзное? – полуутвердительно произнёс подполковник.

– Из ФАПСИ поступило сообщение: Ретранслятор стал посылать самостоятельные сигналы.

– В Космос? – ахнул Наливайко. – На спутники слежения?

– Вот именно! Ты словно предвидел, что отключение понадобится! Слушай, Антон, времени совсем не остаётся. Бери эМ-Че-эСовский вертолёт и дуй за Рожновым. Хоть из-под земли его достань! Оба срочно – к башне. Там рядом один из ведущих конструкторов живёт. Поэтажные планы возьмёшь, только пусть старик проинструктирует вас о коридорах, шахтах, служебных и не служебных ходах выше четырёхсот метров. Конструктор поможет лучше любого чертежа. Если он ещё в форме, можете с собой прихватить. Ты понял, что нам сейчас из Управления Президента категорически запретили подпускать к башне всякую там оборонку, безопасность и иже с ними? Вот и отлично. Когда определитесь со Знатновым, позвони. Придётся докладывать либо Хаценкову, либо самому, – генерал кивнул на «вертушку», [6] где вместо телефонной цифровой тастатуры красовался латунный герб Советского Союза… – Ладно, хватит разговоры разговаривать – пора дело делать.

На прозвеневший звонок дед откликнулся почти сразу. В прихожую вошли двое мужчин в форме… Представившись, гости сразу приступили к делу. С первых фраз стало ясно, что прибывших пожарников интересуют особенности в структуре Останкинской башни.

Ксения уже успела переодеться и решила вместе с дедом принять участие в поэтажной и межсекционной инструкции. Уж кто-кто, а девочка с детства помнила строительную метафизику башни.

– Значит так, – дед, не теряя времени, принялся объяснять детали конструкции. – Телебашня до отметки триста пятьдесят восемь метров выполнена из железобетонных конструкций. Верхняя часть представляет антенную металлическую надстройку.

– Вот-вот, нас это место больше всего интересует, – вставил один из гостей.

– Товарищ подполковник, не мешайте, – строго посмотрел на него дед. – Вот здесь, – он показал на чертёж башни в разрезе. – Здесь, внутри башни, в кабельной шахте по всей высоте проложены антенны и электрокабели, обеспечивающие, так сказать, передачу телевизионных и радиосигналов к передающим устройствам. Свыше четырёхсотметровой отметки смонтировано то же самое, только механиками госбезопасности.

Для подъёма персонала на эту поэтажную отметку предназначены четыре лифта: три пассажирских, один грузовой. Дальше до отметки четыреста восемьдесят семь метров функционирует технический лифт. В его капсуле на случай пожара имеется металлическая лестница, идущая до отметки пятьсот восемнадцать метров.

– Сколько всего лифтов? – спросил второй гость.

– Всего в башне девять лифтов. Четыре из них, как я уже сказал, высокоскоростные. Лифты и вся их обслуживающая техника – немецкие. При монтаже их считали самыми надёжными.

– Это когда было? – опять вклинился подполковник.

– По-моему, – дед на секунду задумался, – шестьдесят седьмой годик, хруще-брежневские времена. Тогда на четырёх лифтах катались только в сопровождении лифтёров. А остальные пять для технарей, обслуги и прочее.

На столе перед Виктором Васильевичем надсадно зазвонил телефон. Он машинально взял трубку.

– Да… Слушаю… Наливайко?!

– Это меня, – отозвался подполковник, протянув руку.

– Наливайко у телефона, – сообщил он в трубку. – Что? Сразу три?! А что вы мне по сотовому не звоните? Не соединяет? Ладно, вы диспетчер, вы и должны отыскать майора Краснова… да, непосредственный исполнитель… да, где-то в башне.

Подполковник положил трубку, и все трое присутствующих напряжённо ждали новостей. Ясно, что случилось опять какое-то ЧП, ясно, что просто так диспетчер не потревожил бы.

– Три лифта вышли из строя, – глухо сообщил подполковник. – Два рухнули с высоты, а третий застрял где-то между этажами. В общем, вероятно, будут человеческие жертвы и, надо полагать, не последние.

– Но ведь лифтами во время пожара пользоваться категорически запрещено! – возмутился дед. – Что у вас там пожарники делают? Анекдоты сочиняют про пожар в Останкино?

– Вот поэтому мы и здесь, Виктор Васильевич, – отрезал подполковник. – Надо ж помочь мужикам! Лифтами будут пользоваться до самого не могу. Я лично распоряжение дал, надеюсь, вы не против?

– Вам виднее, – смутился дед.

– Вот и расскажите о том, в чём вы пока ещё луче многих разбираетесь. Этим вы поможете избежать лишних человеческих жертв.

– Может сварить кофе? – предложила Ксения, пытаясь разрядить обстановку.

Поскольку отказа не последовало, девушка нырнула на кухню и занялась делом. Во всяком случае, иногда даже простенькая чашечка кофе помогает решить множество проблем. На кухне Ксюша управилась быстро и подала мужчинам ароматный напиток, ко всеобщему удовольствию.

Виктор Васильевич, воспользовавшись удобным моментом, тут же включил приёмник в надежде почерпнуть дополнительную информацию о пожаре и погибшей субмарине. Но, увы, «Новости» были стары и скудны.

– Кто-нибудь из вас толком знает, что там с «Курском» творится? Можно спасти тех, кого можно спасти? Не верю, что погиб весь экипаж, – рокотал Знатнов, вытирая многодумный лоб синим клетчатым платком.

– Знаешь, дед, – тихо прозвучал голос Ксении. – Не к месту, да и не ко времени ты зациклился на подводной лодке. Останкино горит, твоё детище. Его надо спасать! – Ксения, ты в своём уме? – опешил Виктор Васильевич. – Что ты мелешь? Там – люди гибнут! Или человеческая жизнь для тебя ничего не значит?

Его губы непроизвольно искривились в горькой усмешке.

– Человеческая жизнь? – взорвалась Ксения. – Это – как посчитать!.. Пусть в этом железном гробу погибли несколько десятков моряков – да, трагедия, но они знали, на что шли. А у нас под боком, в Чечне, Афгане, сколько растерзали русских, и совсем безвинных? Будёновск забыл? А взрывы в метро, в домах здесь, в столице! И сколько человеконенавистники ещё смогут за один раз порешить: сто? двести? тысячу человек? Но эти жертвы исчислимы, хотя и чудовищны. А вот какую потенциальную угрозу представляет башня… Может я и ошибаюсь, но тут одним миллионом не обойдётся! И одной страной…

– Ксения Александровна, давайте семейные дебаты на потом отложим? – вмешался Наливайко.

– Нет уж, позвольте закончить! По-моему, дед так и не врубится в ситуацию, – заупрямилась девушка. – Так вот. Здесь и сейчас может разыграться трагедия едва ли не мирового масштаба. Я правильно понимаю?

– Правильно, – подтвердили подполковник с капитаном.

– Я пока ещё не совсем в курсе, – тряхнула головой девушка. – Но задней пяткой чувствую, близится то, дедуля, в чём мы с папой, как мухи в паутине запутались. Ты стал участником создания антенны для передачи команд космическим роботам, не имеющим ни голов, ни соображения. Что скажешь, если на спутники будет послан сигнал общеизвестного «часа Х»?

– Откуда ты об этом знаешь? – удивился дед.

– От верблюда. Сам говорил, мне далеко не семнадцать лет. Дело не в этом, – оборвала его Ксюха. – Дело в том, что каждую минуту, каждую секунду может разразиться Третья Мировая война. Или это не пугает тебя, дед? Погибнут все, – голос девушки погас, но никто не нарушал тишины. – Погибнут все… Это и есть конец времён, как возвещал Нострадамус.

– Ну, знаешь! – пытался отмахнуться Виктор Васильевич.

– Знаете, она права, – подал голос Рожнов. – Вы построили антенну для передачи команд уничтожения, но вы можете помочь спасти человечество.

– Что же я могу? Как? – не понимал Виктор Васильевич.

– Всё очень просто. Вы – один из конструкторов объекта, – продолжил Рожнов. – Вы знаете досконально план башни. Ежели не сможете сопровождать нас, то должны подсказать, на какой высоте, и каким способом легче туда проникнуть. Виктор Васильевич остро глянул на Родиона, потом многозначительно покрутил пустую чашку. Ксюха поняла намёк, тут же помчалась в кухню за очередной порцией кофе, а дед после некоторого колебания, обронил:

– Хорошо.

Через пару минут он, с наслаждением потягивая кофе, высказал вполне конкретные соображения.

– Нечего лишний раз поминать, что вся Останкинская башня представляет самый большой Ретранслятор мира.

– Чего? – думая, что ослышался, переспросил Рожнов.

– Именно так, я не оговорился. Но, – Знатнов сделал паузу, – меня, конструктора, известные службы откровенно не подпускали к монтажу многих узлов управления и слежения. Тем не менее, я имел кое к чему доступ. Более того, имею через свои каналы обновлённую дешифровку спутников. Генерал Рубцов знал к кому вас посылать.

– Вот мы и пришли, – утвердительно кивнул Наливайко. – Нам необходимо знать, где самые контрольные и самые уязвимые узлы. Как отключить, если потребуется, и вообще, как проникнуть в систему, или же в помещение, где находится сам Ретранслятор. Можно ли попасть туда сверху, высадив, скажем, парашютный десант?

– Прыжок возможен, но это всё равно как стрелять из гаубицы по воробьям, – хмыкнул Виктор Васильевич. – Гораздо легче и быстрее пройти по внутренним шахтам, тем более, что ваши боевые расчёты оккупировали башню изнутри и снаружи. Ведь лифты сами по себе никогда не рухнут.

– Итак, Виктор Васильевич, не будем терять время, – мягко поторопил подполковник. – Нам надо знать, повторяю, конкретные узлы и доступы к ним, потому что ни ГРУ, ни ФСБ информацией никогда не поделятся, а мы имеем право их сейчас не допускать на горящий объект. Согласовывать же с ними на высшем уровне, просто нет времени, да и обычного человеческого хотения.

– Я знаю, примерно, где закреплены интересующие вас приборы, – задумчиво проговорил Виктор Васильевич. – Это на высоте между четыреста двадцатью и четыреста пятьюстами метрами. Но самим вам справиться будет очень сложно. А моё участие в операции сомнительно, поскольку в полости башни сейчас сильное задымление, и мне вряд ли поможет даже кислородная маска. К сожалению, здоровьишко уже оставляет желать лучшего. Но попробовать всё-таки необходимо.

– Я помогу, – неожиданно сказала Ксения.

– Вы?! – разом ахнули подполковник и капитан.

– Да, я. Не удивляйтесь, – голос девушки звучал уверенно и даже несколько нетерпеливо. – Я всё своё детство провела с дедом в этой башне. И ориентируюсь во многих местах даже лучше, чем он. Тем более, я не замужем, и спрашивать разрешения не у кого.

– Она права, – вздохнул Виктор Васильевич.

– Вы действительно сможете помочь нам, Ксения Александровна? – сомневался подполковник. – Вы, кажется, журналист?

– Берёте? – подстегнула его Ксюха.

– Лучше поделитесь своими соображениями с капитаном, – Наливайко явно колебался.

– Товарищ подполковник, – вмешался Рожнов. – Задание с вашей лёгкой руки выполнять мне, значит, и решать мне кого выбирать в помощники. Выбора у нас нет, так?

– Так, – нехотя согласился офицер.

– Я беру её, – хлопнул по столу ладонью Родион, отметая прочь все соображения и возражения. – Мы поднимемся на моторный лифтовой уровень, а там будем действовать по обстановке.

– Класс! – загорелись глаза Ксюши. – Дед, молчи! – скомандовала она, заметив, что тот собирается возразить. – Человечество в опасности! У вашего пожарного расчёта запасная роба найдётся? – обратилась она к Рожнову.

– Даже не одна, – успокоил её капитан. – Такой запас и в техническом отделе телебашни имеется. Но несколько штук более современных комбинезонов в МЧСовском вертолёте лежат, на котором мы сюда прилетели.

Дальнейшие сборы не заняли слишком много времени. Ксюха скрылась в соседней комнате, чтобы переодеться. Офицеры подошли к окну, черный зловещий хвост дыма с проблесками открытого пламени стелился над городом.

– Кстати, Родион, – вспомнил Наливайко. – Вовсе не с моей подачи и не по моему благословению идёшь ты на задание. И не по генеральской воле. Я лишь твой официальный куратор. Чем чёрт не шутит?..

– Вот как? – удивился тот.

– Да, представь себе. А рекомендовал тебя твой непосредственный начальник майор Краснов.

– Краснов? – по лицу капитана пробежала тень. – Он-то здесь что выискивает?

– Наверно, помнит, как генерал Рубцов лично награждал тебя медалью «За отвагу на пожаре», – усмехнулся подполковник. – А при награждении присутствовала, между прочим, и внучка Знатнова. Не помнишь? Она выступала как официальный представитель какого-то нашего издательства. Неужели не помнишь? Жаль. Но это, собственно, неважно.

– Важно, даже очень, – обернулся к ним Виктор Васильевич. – Я помню этот случай, Ксения тогда написала сногсшибательную статью.

– Правильно, – Ксюша появилась из своей комнаты в полной экипировке. – Не медаль красит человека… Я тогда была всего-то так, дежурный репортёр, но вас, товарищ капитан, почему-то запомнила. Во всяком случае, постараюсь быть вам полезной, не пожалеете, – добавила она насмешливо.

– И мы того же мнения, – подхватил подполковник.

Глава 4

– Знаете, Александр Викторович, вы практически только-только примкнули к нам и сразу же возомнили себе – срочно взять быка за рога. Прямо здесь, прямо сейчас и никак иначе! Так дела не делаются, сударь мой, – пристойная отповедь слетала с губ полного мужчины, с аккуратно оформленной, посеребрённой ранней сединой бородкой, посадившего себе на кончик носа очки с толстыми линзами в массивной оправе. Он непременно выглядел бы почтенным профессором, кабы на нём вместо штормовки, ковбойки и видавших виды джинсов были нацеплены лаковые корочки и протокольный смокинг с засаленными отворотами, как принято было до недавнего времени изображать бедных советских профессоров и академиков.

– Знаете, Константин Константинович, – оправдывался такой же бородатый, но явно не местный мужчина. – Я вовсе не желаю – всё сразу и прямо сейчас. Даже Москва не сразу строилась. В общем, думал, будет просто полезнее быстрое овладевание материалом. Ведь предварительные результаты наблюдений были изложены в Институте Истории Естествознания и Техники, в Астрономо-геодезическом обществе, в институте имени Шернберга в Москве. Я не знаю, где ещё, но ваши выступления вызвали фурор ещё в начале девяностых. А сейчас, на сломе веков, вы попали, Константин Константинович, как раз на ту волну, когда говорят: «на утро Быструшкин проснулся знаменитым!». Даже в вашей Уральской Академии Наук на вас смотрят, как на живого бога.

Ветер сорвался в долину с окружающих её сопок ураганной волной, прокатившейся по редколесью, по некрутым берегам Сынташты и затух возле возвышающегося неподалеку холма, на котором велся раскоп наделавшего столько шума исторического Аркаима.

Может быть, Быструшкин и его московский гость имели где-то какие-то заслуги, только здесь, в долине страны «Десяти городов», они выглядели как второразрядные археологи, распалившие вечерний костерок возле времянок, обосновавшихся на берегу Сынташты. Мужчины между делом вели за семитравным чаем важные, как им казалось, душеспасительные беседы.

– Сами посудите, Константин Константинович, – продолжал Знатнов. – Никто на открытие археолога Здановича в середине восьмидесятых не обратил внимания и не обратил бы до сих пор, если бы не вы.

– А что я? – пожал плечами Быструшкин. – Всю долину десять лет назад, в начале девяностых, превратили бы в великое водохранилище, о котором мечтают одни только джейраны из казахстанских степей и медведи уральской тайги. Пришлось бедных животных разочаровать, зато человечество узнало о существовании Аркаима – единственного уцелевшего памятника, существовавшего ещё за пять тысяч лет до Рождества Христова.

Между прочим, первым мировую волну открытия Аркаима поднял ваш земляк Виктор Иванович Калашников. Именно он опубликовал найденные документы о царстве Арктида, которое располагалось в районе Земли Франца Иосифа. Оттуда переселенцы спустились южнее вдоль Рипейских гор. А вот здесь, именно здесь, жили праотцы, чуть ли не всего человечества. Даже Заратустра родился в Аркаиме.

– Но это же переворот в истории человечества и вообще всей земли! – запальчиво вставил Знатнов.

– Не приписывайте, пожалуйста, рядовым открытиям судьбоносной роли, Александр Викторович, – одёрнул собеседника Быструшкин. – Просто человечество в одно прекрасное время пошло не по тому пути развития, каков был предложен Свыше. И то, что многие науки, знания, многие законы бытия в самом начале истории были экспортированы из России, а не импортированы ею же – наконец стало известно.

Это аналогично истории с геометрией эвклидового пространства. Именно такой же взрыв произошёл в фундаментальной науке, когда стало известно спиральное развитие космического пространства, а не принятое до того на вооружение эвклидовское квадратно-гнездовое. Причём, сейчас наше трёхмерное пространство стали-таки именовать четырёхмерным, добавив поток времени.

– Но у вас, Константин Константинович, есть уже реальные факты, доказывающие, что Аркаим – столица царства Десяти Городов? – Знатнов подкинул несколько деревяшек в костёр. Пламя утробно заурчало, радуясь щедрому дару, и выбрасывая к звёздному небу негустые снопы мелких искорок, делясь с ночным небосклоном частью своей жизненной силы.

– Реальные факты есть всегда и у каждого, – задумчиво произнёс астроархеолог. – Только человек не стремится замечать посланное ему Свыше, и самое настоящее чудо всегда пытается вогнать в рамки материалистического, в крайнем случае интеллектуального объяснения, но никак не духовного. А ничего в этом мире не бывает более материально, как наша мистическая жизнь. Вот вы живёте в Третьем Риме, а знаете хотя бы почему Наполеон из Москвы бежал, чуть ли не теряя тапочки на ходу?

– У вас своё мнение на этот счёт? – прищурился Знатнов.

– Что – мнение, есть общеизвестный факт, который история признавать не желает. Всё очень просто: Бонапарту приказала убраться сама Богородица. Явление императору было в первый день вступления в столицу. Что ни говори, а русские проиграли Бородинскую битву. У Кутузова намечались самые грандиозные планы, просто даже Наполеоновские, но война проиграна. А на матч-реванш требовалось время и силы. Никогда бы французы не кинулись удирать из Москвы, тем более, на следующий день.

Только на прощанье, как истовый корсиканец, Наполеон решил позаботиться о Кремле, приказав под стеновыми башнями заложить столько пороху, чтобы хватило на весь город. И что бы вы думали? Ни одна бочка не взорвалась!

Материалисты всё на случайность сваливают, мол, порох отсырел и прочая мура, более того, о происшествии, оказывается, упоминать не принято. Зачем смущать незрелые умы? А вот ещё один любопытный исторический артефакт.

В сорок первом немец, закусив удила, рвался к столице. Вдруг у танковой дивизии на пути – представляете хотя бы? – вырастают двадцать восемь практически безоружных героев Панфиловцев и останавливают армаду!

– Вы хотите сказать, опять Царица Небесная вмешалась? – поднял бровь Знатнов.

– Сжалилась, – поправил собеседника астроархеолог. – Вы, москвич, разве не знаете об этом?

– Знаю, – кивнул Александр Викторович. – Только у нас чуть-чуть по-другому рассказывают. Говорят, вымолил прощение сам Коба. Да-да, я не оговорился. У него всё же хватило соображения пойти поклониться блаженной Матронушке. Старица тогда жива ещё была и проживала в Донском монастыре. Матронушка велела икону Владимирской трижды вокруг Москвы на самолёте обнести, открыть все храмы и читать неусыпную Псалтирь.

– Значит, недаром Коба в юношестве послушничал, – хмыкнул Константин Константинович. – Если помните, Грузия – тоже православная страна и там такие же монастыри, как у нас. В общем, хотел стать монахом Джугашвили, ан немножко не так получилось.

– Так-таки и монахом? И это тоже, правда?

– А то как же, – воодушевлённо продолжил Быструшкин. – Просто слишком рано деньги ему в лапы попали. А ведь это такая огромная энергетическая сила, с которой надобно уметь управляться, иначе сметёт, проглотит, испепелит…

Любой из нас, если ты человек, обязан знать и представлять, что деньги – сумасшедшая, безжалостная сила, безответственная энергия. Иначе попадёшь в плен, станешь, как многие, молиться Мамоне, Золотому Тельцу то есть.

А двух Богов не бывает. Человек всегда получает только то, что заслуживает. Вот вы, например, сломя голову примчались сюда. Спрашивается: а зачем? От жены скрыться подалее?

При этих словах Знатнов непроизвольно коснулся обручального кольца на правой руке. Даже прикрыл его левой ладонью на несколько секунд. Потом коротко глянул на собеседника.

– В нашей семье с женщинами вечно происходят какие-то приключения, – голос Александра Викторовича прозвучал глуше обычного, как будто он в чём-то оправдывался перед владыкой Аркаима. – Никому ещё, как известно, не удавалась скрыться от судьбы. Моя мама, например, – дочь Серебряного века.

– Интересно, интересно, – оживился Быструшкин.

– Да. Её отец – Максимилиан Волошин.

– Так вы по матушкиной линии «из бывших»?

– Ой, – махнул рукой Знатнов. – Кто сейчас не из бывших? В Москве, куда ни плюнь, либо в дворянина, либо в смерда попадёшь.

– Так много дворян развелось? – улыбнулся Быструшкин.

– Нет. Есть беда и похуже, – Александр Викторович взглянул в упор на собеседника. – Наш бедный Третий Рим вообще скоро в Москвабад переименуют. Мэр столицы Лужков продаёт город пришлым кавказцам. Одна моя знакомая совершенно серьёзно утверждает, что московские женщины с очень большим уважением и вниманием относятся к чеченцам, а русские мужики уже совсем не нужны, мол, пьяницы все, дебоширы, демократы, лентяи… в общем, много каких претензий русскому мужскому населению. Но вот-де чеченцы, хоть и чужие, да все работящие, любят чай замутить, кости в курином яйце поискать! Только какими трудами инородцы на жизнь зарабатывают – об этом история умалчивает. А на радужно-мыльные пузыри из «дворян» и смотреть противно. Нет, они, возможно, имеют родовые корни, но коль сам неуч, нечего хвалиться предками. Вот у дочери моей действительно дворянская кровь даёт о себе знать: волевая, решительная – вся в бабушку. Единственно, что плохо, в годах уже, а замуж так и не вышла.

– Можете передать своей ценительнице инородцев, что никогда, ни в какие века настоящие русские женщины басурманам не поклонялись, – подал голос Константин Константинович. – Их только силой в полон уводили. Вспомните Ермака Тимофеевича и его любимую. Даже в плену, даже родив от татарина дитя, женщина не забыла свою русскую любовь. Мало ли что судьба с нами вытворяет.

Весь вопрос в том, согласишься ли ты добровольно согнуть спину и продать душу, никаким чужим ничего никогда не обломится, сколько не приставай к русской женщине. Недаром же испокон веков пословица – сучка не захочет, кобель не вскочит.

А что касается новоявленных дворян, то и здесь надо подходить с осторожностью. Вспомните, как Христос сказал: «Судите Меня по делам Моим». Ежели ты дворянин, скажи, что сделал, что исполнил для Родины, для Отечества? А ежели только сверкаешь как мыльный пузырь, то и жизнь твоя так же бесславно закончится. Кстати, не сетуйте на дочь, что в девках засиделась, просто не родился ещё такой, кто обуздать сможет. Но коль объявится молодец – никаким арканом не удержите.

– Приятно слышать речи не мальчика, но мужа, – Знатнов чуть наклонил голову. – Всё же позвольте, кинуть камешек в огород: если б все так думали, у нас страна вмиг стала бы золотой.

– Мы живём, по сути, в бронзовом веке, – Константин Константинович для убедительности поднял вверх указательный палец. – Не надо превращать то, что дано Богом в другой металл. Всему своё время. Может быть, и бронза засияет ярче золота. Кто знает?

– Согласен, – кивнул Александр Викторович.

– Кстати, как отнеслась ваша жена к этой поездке? – Константин Константинович посмотрел на собеседника. – Вы о ней ничего не сказали. Она спокойно вас сюда отпустила?

– Жена? – Знатнов снова коснулся обручального кольца. – Жена – это уже совсем другая тема. Я вам как-нибудь расскажу. В другой раз. Договорились?

– Так тому и быть, – астроархеолог снял с огня котелок, с закипевшей речной водичкой и принялся колдовать над семитравной заваркой, выложил припасённые бутерброды и, конечно же, извлёк из «кухонного стола», сколоченного из грубо обтёсанных досок, трёхлитровую банку малинового варенья.

Возле костра на короткое время прикорнула за компанию тишина, нарушаемая только весёлым потрескиванием костерка. Пламя вовсе не просило подбросить чего-нибудь ещё смоляного и душистого, но с удовольствием поглощало дрова, как его соседи – варенье.

– Так. Что там с нашими баранами? – литературовед попытался вернуться к интересующей его теме, налегая на лесное лакомство. – Что такое Аркаим, его суть, роль в этом мире?

– Что? – насупился Быструшкин. – Город. Исторический памятник. Ему, как минимум, пять тысяч лет отроду. Впрочем, вы уже визуально знакомы.

Астроархеолог иногда вдруг резко сворачивался в клубок, словно ёж, выставляя колючки. Вот уж точно – Быструшкин!

Такие резкие скачки настроения не типичны для мужской особи. Другое дело женщина. Недаром в народе говорят, что у неё – семь пятниц на неделе. Но, видимо, Быструшкин о таких характерных отличий просто не знал, либо не придавал значения. Да и не до этого ему было. Ведь астроархеология – не кот в кожаном пальто, не ком с бугра и даже не какая-то научная сенсация.

Эта наука развивалась исподволь и, наконец, самоутвердилась в России. Во всяком случае, Константин Константинович принял в этом деятельное участие. А когда удалось спасти Аркаим от принятого партией и правительством решения о превращении этого района в водохранилище, астроархеолог и вовсе здесь поселился. Недаром местные жители в шутку величали его владыкой царства Десяти Городов.

– Ты не дуйся на меня, Александр Викторович, – голос Быструшкина звучал на этот раз вполне примирительно. Видимо, принятый вприкуску с тишиной густой чай, в компании с увесистым бутербродом, вернули ему расположение к беседе. – У меня характер такой дурной, не обижайся, – повторил он, не заметив даже, что примирительно и незаметно перешёл с гостем на «ты».

А что? – ни на Древней Руси, ни в царстве Израильском, или Египетском ни двойственного, ни тройственного отношения меж людьми не существовало, то есть никто не называл соседа «величеством», не кланялся в ноги, не лебезил: «Вы извиняйте, но…». Тем не менее, именно сегодня и именно в этом мире существовали какие-то свои предписания в обращении к себе подобным. Может быть, на это не стоило обращать внимания, только из общения меж людьми лепится история человечества, планеты, Вселенной.

– Аркаим – это, по сути, точнейшая горизонтальная обсерватория, – Быструшкин для наглядности провёл вокруг себя ладонью в воздухе воображаемую горизонтальную плоскость. – Тебе не показалось странным два круга городских стен, находящихся один в другом и соединяющая их спираль дороги?

– Ну и что? – удивился Знатнов. – Наружная стена – крепостная, внутренняя – цитадель крепости. Это типично для крепостных сооружений всего мира, а не только здесь у нас.

– Но спиралевидное врастание одного круга в другой есть только в древних индусских Ведах. Так у них изображались мандалы – структурная аналогия человеческой жизни. Это заключено и в трёх кругах Тамерлана. И подобную схему развития обнаружили наши астрономы совсем недавно. Угадай с первого раза – где?

– В космосе? – нерешительно предположил Знатнов.

– Молодец! – похвалил астроархеолог. – Именно там. Именно так развивалась и развивается Вселенная. Почему сначала долина Десяти Городов не очень привлекала вообще внимание, хотя Аркаим ясно просматривался с любого спутника? Почему раньше это место обходили стороной? Почему только после всенародного заявления Геннадия Здановича, что Аркаим – это пример слитности и неразделённости самых различных начал. Здесь соединены не только основы крепости, ремесленных открытий, обычного жилища, но и научные знания прошлого и будущего, что именно Рипейские горы не разъединяют, а наоборот, соединяют два полушария одной большой головы с именем Земля. Отсюда происходило расселение различных народностей по всей планете – только после такого официального заявления учёные стали осторожно и неуверенно ходить кругами? Нельзя, конечно, забывать и о другом таинственном материке – Атлантиде. Но выходцы оттуда привнесли в мир быстро прижившуюся везде ненависть, злобу и зависть. Вот тогда впервые появились лозунги: отнять и разделить! – будь то негры или китайцы, не говоря уже о диких гиперборейцах.

Всё очень просто: здесь, слава Богу, не оказалось никаких кладов с мамоновским знаменьем Золотого Тельца. Наша быдловатая толпа, рыскающая только в поисках золота, никогда не поймёт, что Аркаим – нечто в тысячу, в тысячу тысяч раз дороже. Ведь девяносто процентов приключенческих фильмов внушают недорослям: овладеешь золотом – овладеешь миром! Но при этом ловкие повара стыдливо умалчивают, что золото может запросто овладеть тобой: то, что тебе принадлежит, в итоге становится твоим хозяином.

Чтобы понятнее было, объясню с помощью той же мандалы. Мужчины по складу развития своего и по типу мышления, подобны внешней крепостной стене, а женщины – внутренней. К цитадели нельзя прорваться, не разрушив внешнюю стену, но и внутренняя никогда не уцелеет без внешней. Это закон природы и внешнего развития. Что же имеем мы?

По примеру мандалы существует внешний мир: алчущие золотодобытчики и кладоискатели рвутся всеми возможными способами в цитадель, где сокрыты баснословные сокровища, совсем не представляя – как выглядят эти богатства. Очень мало людей понимает, что, утащив золото из мандалы, они погибнут, потому что микромир не способен существовать без макромира и наоборот.

Погибнет и похищенное ими сокровище. Навсегда. Только неразрушенная внутренняя и внешняя стена крепости составляют единое целое. Это далеко не кусок мяса здесь и сейчас для любого, но всё – для двоих вместе, то есть микромира и макромира внутреннего состояния людей.

Это путь развития всех, кто хочет и может пройти по спирали от одной стены к другой. Только пройдя этот путь, человек начинает понимать всю мелочность, глупость и безысходность драк за вожделенный кусок золота. Первыми структуру царства поняли египтяне. Но дельта Нила была оккупационной зоной выходцев из Атлантиды, а потомки руссов жили выше по течению вплоть до самого экватора. Затем структуру царства Десяти Городов подхватили жители Олесья, [7] а за ними греки и примерно такую же государственную основу ввели у себя. Все короли, а со временем и президенты других стран удивлялись и удивляются до сих пор: откуда же у греков такая необыкновенная система государственного строя? Просто они позаимствовали основу здесь.

Но самое главное это то, что греки первые обратили внимание на заглавную роль женщины в этом мире. Нормальная женщина никогда не отказывается от сотрудничества с мужчиной. Женское начало нельзя загонять в угол, или давать полную волю без мужского. Я доходчиво объясняю?

– Да, – кивнул Знатнов. – Любая женщина, частица микромира, в первую очередь захочет кусок того самого мяса, даже не для себя, а для своего ребёнка. Поди, докажи, что ты мыслишь макроидеями, что настоящему мужчине так-де положено. Она сразу же тебя пошлёт к этим идеям вместе с мужским восприятием окружающего. И останется человек в космическом макромире, но без сермяжного микромира и даже без куска золота.

– Как раз в этом состоит суть человека, – астроархеолог в возбуждении снова воздел указательный палец к небу. – Ты тоже не случайно здесь оказался, ведь знаешь же, что ничего случайного в этом мире не бывает. И Аркаим, существующий за три, даже за пять тысяч лет до Рождества Христова, как пригоризонтальная обсерватория, тоже не случаен. Известно, что здесь родился Заратустра. А завтра к нам в гости Смарагд пожалует. Тоже не случайно, между прочим. Он желает с тобой познакомиться.

– Смарагд… это имя или как?

– Или как, – усмехнулся Быструшкин. – Смарагд – это настоящее имя старца, в переводе означает изумруд. Но я окрестил его Смарагдом Яхонтовичем. Видишь, словоблудию все подвержены, не только избранные.

– Вы причисляете меня к избранным? – осторожно спросил Знатнов.

– Конечно! Если тебе самому это ещё неизвестно, то скоро узнаешь. Будет день – будет пища. А сейчас пошли-ка спать… избранный.

На том и разошлись. Вернее, отправился спать только Александр Викторович, хотя ему не очень-то и хотелось. Скорее всего, Быструшкину, видимо, не терпелось побыть одному, поразмыслить, и мешать учёному не следовало. Тем более, звёздное небо даже в нескольких шагах от костра удивляло своей чёрной бездонностью. Где-то посредине меж землёй и бесконечностью кучковались звёзды то собираясь в хороводы, то разбегаясь по заоблачным кустам, разросшимся на обочинах Млечного пути.

И под этим огромным чёрным опрокинутым блюдом в середине другого блюда на островке, опоясанном двумя рукавами Сынташты, высился тёмный холм Аркаима. Хотя нет, не такой он был тёмный даже в непроглядной ночи.

В цитадели перед её основным зданием недавно удалось освободить от земли настоящую каменную пирамиду. Конечно же, не такую величественную, как любая египетская, но аналогичной конструкции, лишь облицованную снаружи белой керамической плиткой. Мало того, сибирская пирамида была увенчана бронзовым крестом Константина на маковке: буквы «Х» и «Р» пересекались на вершине, озадачивая зрителя, потому что в этих местах знак появился намного раньше, чем его увидел император Константин в небе над Римом. Это Знатнов вблизи ещё не видел, хотя Быструшкин успел с ним поделиться своими впечатлениями. Явление удивительное, но существующее.

Самое загадочное, откуда здесь взялся крест, да к тому же Константинов, когда ещё не был воплощён Сын Человеческий? При императоре Константине произошло обращение в христианство, но всё это было позднее, после распятия, после Воскресения Сына Человеческого. А здесь и пирамида… и крест… за много тысяч лет до рождения младенца в Вифлееме!

Кольца времени часто выбрасывают под ноги человеку такое, от чего голова идёт кругом. Даже здесь, в Сибири, вдруг всплывают из небытия поразительные вещи, о чём человек начинает размышлять. Ведь до поры не давался в руки человеку Аркаим, как Алатырь-камень, как гора Куньмунь не давалась китайцам. Но когда открылась гора где-то в Гималаях, то оказалось, что через неё можно проникнуть в другие миры. Вот только не каждый может взойти не неё. Как знать, может, и Аркаим таков?..

Утро не принесло никакой ясности. Впрочем, всё было как всегда: речка Сынташта катила спокойные воды к Аркаимскому кургану, омывая его с двух сторон; по сопкам, окружающим долину, разлились солнечные лучи показавшегося из-за горизонта солнца; где-то в несусветной высоте кувыркался жаворонок, а у костра по-прежнему сидел Быструшкин вместе с каким-то примостившимся рядом мужчиной.

– Ну, вот. Лёгок на помине, – приветствовал он проснувшегося Знатнова.

Александр Викторович молча подсел на валявшееся у костра полено.

Астроархеолог, выглядел ничуть не хуже вчерашнего. И нельзя было понять, спал он или так и просидел всю ночь. Наверное, выражение лица Знатнова было весьма красноречивым, во всяком случае, Быструшкин удовлетворённо ухмыльнулся, ему нравилось удивлять и поражать коллег.

– Ты, москвич, точно не проспался, – Константин Константинович хлопнул Знатнова широкой ладонью по спине. – Это же наш новый гость Смарагд Яхонтович. Мы же с тобой недавно о нём вспоминали. Иль, забыл?

Он показал на сидящего рядом мужчину, которого ни в бригаде археологов, ни среди местных жителей, заглядывающих сюда, раньше не было. Но по утрам у литературоведов, скорее всего, плоховато с логистикой, поэтому астроархеолог так и не дождался ответа.

– Я вечером тебе говорил, что к нам должен заглянуть старовер Смарагд. Говорил? Ну, слава Богу, – Быструшкин снял с себя солдатскую панаму и принялся обмахиваться ею, как веером. При этом копна густых с проседью волос, освободившись от панамы, рухнула ему на плечи. – Ага, понял всё-таки, – кивнул Константин Константинович. – Ты нас, наверно, за близнецов принял, поскольку у него такая же нестриженая грива с элегантной проседью. Ведь так? Так. А ты спросонья вовсе не обратил внимания на то, что человек, сидящий возле костра, в подряснике. Не обратил? Не обратил.

– Но откуда тебе…, – промямлил Знатнов. – Но откуда вам стало известно, что он заглянет к нам именно сегодня? Ведь у вас не было ни с кем связи, ни по рации, ни через спутник.

– Вот знал и всё, – подтвердил Быструшкин. – Для этого не всегда к Маркони надо за помощью обращаться или же к Попову. Энергетика связей, ой какая огромная. Если разберёшься когда-нибудь в этом, то никакое теле-радио не будет нужно. Но об этом позже. Ты бы лучше, товарищ литератор, с гостем поздоровался.

Мужчины протянули и пожали друг другу руки, а Быструшкин в это время подкладывал дровишки в костре под видавший виды котелок. К костерку подтянулись ещё двое проснувшихся археологов. Те тоже с интересом уставились на гостя.

Мало того, что он был в подряснике, но поверх на груди у него ещё висел серебряный наперсный крест. Впрочем, и в этом не было бы ничего особенного, но крест был восьмиконечным. А такие ныне увидеть можно лишь на Руси, и то на епитрахили [8] у какого-нибудь схимника. [9]

В общем-то, в российской глубинке никто, никуда и никогда не спешит, не опаздывает, не догоняет, но и не ждёт тоже. Археологи, уже не обращая внимания на гостя, занялись своими делами и тут же принялись обсуждать с Быструшкиным текущие проблемы.

А вот Александр Викторович нет-нет, да и бросал украдкой любопытный взгляд на гостя.

– А ты, мил-человек, чё-жо на крест-от поглядывашь, как на небывальщину каку? – спросил вдруг Смарагд, устремив чистый взгляд на Знатнова. – Я ить, как про тебя прослышал, сразу сбиратеся стал.

– А где же про меня известно? – озадаченно спросил Александр Викторович.

– Дак у нас бают, – неопределённо махнул рукой Смарагд куда-то на север. – А крест-от старинной, – он коснулся пальцами к висевшему на груди распятию. – На Руси-матушке токмо так ране хаживали. Ить Никишка-вор дуже церковь обезглавил, защиты лишил.

– Это он о патриархе Никоне, – пояснил Константин Константинович, мельком прислушивающийся к возникшему разговору. – Во времена церковной смуты по единоначальному приказу патриарха Никона посшибали со всех русских церквей такие вот восьмиконечные кресты, а взамен лепили что попроще – шестиконечные, а иногда и вовсе четырёх концов наподобие католических. Ведь недаром католики всегда в Россию рвались. Тепло им тут. Вольготно.

– А при чём тут крест? Нельзя же войну из-за формы креста устраивать? – попробовал возразить Знатнов.

– Ой, что ты, милай, что ты? – покачал головой Смарагд.

– Темнота, – махнул на него рукой астроархеолог. – Если под тобой коня пополам разрубят, ты сможешь, как барон Мюнхаузен, так же на полуконяге ездить?

– Аль креститься триперстно? – подбавил масла в огонь Смарагд.

– А это здесь при чём? – удивился литературовед и непроизвольно сложил щепотью пальцы, как с детства учили. – Ведь я помню, мама мне с ранних лет твердила, что пальчики у нас слагаются во имя Отца и Сына, и Святаго Духа.

– А зачем остальные два? – усмехнулся Быструшкин.

– Двуперстием ране знаменовались, – вставил старовер. – Как Божий дух и человечье начало. А Троица – три остальных перста.

– И ещё, – продолжал Константин Константинович, – найди мне хоть одно упоминание, хоть одну икону, где, либо Христос, либо какой из апостолов триперстием пользовался? Нет! Не увидишь! Потому что не было такого никогда. А церковная война… Сказано в Писании, что дьявол – обезьяна Бога. Тут без обезьяны не обошлось. Сама она ничегошеньки сотворить не может, а украсть, извратить, испоганить – это как дважды два. Наш мир – зеркало потустороннего. И наоборот. Если человек использует не тот символ, значит не тому и молится.

Недаром же ведьмы, колдуны и шаманы при совершении мистерий пользуются сто восьмым псалмом из Псалтиря самого царя Давида и обыкновенный крест вверх ногами переворачивают. Это их дьявольская добыча.

– Но я-то вам зачем понадобился? – задал Знатнов давно мучивший его вопрос. – Или сподобился доверия в краю непознанного царства?

– Сподобился, мил-человек, сподобился, – кивнул старец. – Я вот чаёк-то допил уже. Нут-ко пойдём в городище.

Смарагд встал и, не оглядываясь, отправился в сторону холма, на котором расположился доисторический город. Александр, конечно же, последовал за старцем. Меж тем «дедуля» проявил завидную прыть, и Знатнову пришлось прибавить ход, чтоб догнать его. Но тот не обратил на это никакого внимания, лишь обронил:

– Сегодня неблазненно пожаловать в городище. Смекаешь?

– Ну, так вы за этим и приехали, надо полагать, – парировал Знатнов. – И я тоже за тем же самым, поскольку не бывал ещё на самой вершине.

– Тут непшевати по разному могно, – старец даже обернулся к Александру Викторовичу. – Знамо с тобой ведь нудиться никто осмелиши. А я и подавно. Мне важно обдержание Рима Третьего. Ведь недалеко и обстояние.

– То есть вы хотите сказать, что на Москву скоро нападёт очередной Наполеон? – удивлённо спросил Знатнов.

– Чё ж тут велеречивого? – пожал плечами старец. – Мы отседова всё сробим.

В это время они подошли уже к мосту, перекинутому через один из рукавов Сынташты. Наружная крепостная стена окружала город непроходимым кольцом, вместо ворот в стене зияла огромная дыра, где когда-то, видимо, висели ворота, но время безжалостно уничтожило их.

Смарагд Яхонтович шагал широко, будто бывал здесь не один раз. А, может, действительно бывал? Недаром же появился неизвестно как и откуда. Кто его знает, стоит ли этому старцу доверять или просто присмотреться?

– Не замай себя, – вдруг проговорил тот. – Ты не пошёл бы со мной, не будь у тебя доверия. Благо, место святое. Ты сам разумеешь, токмо укорот не давай.

Слушая старца, Александр Викторович не уставал удивляться: надо же! Всё-то он знает, даже мысли читать умеет.

– И ты научишься, – вдруг отозвался Смарагд. – Это не так уж трудно. Не ищи рогатин, где их никогда не было, не отворяй пусты вороты.

Дорога прямо за «пустыми пристенными воротами» серпантином уходила вверх, вымощенная тёсаным кирпичом. Смарагд таким же широким шагом направился к вершине холма. Александр Викторович старался не отставать.

На холме разместились многочисленные здания, сложенные из кусков синей глины вперемежку со стволами кедра. Если эти дома сложены были много тысяч лет назад и сохранились в земле, то оставалось загадкой, как обычный строительный материал просуществовал такое время без разрушений?

Когда же проходили мимо пруда с довольно чистой и незамутнённой водой, на шедшего впереди старца напал вдруг вынырнувший оттуда монстр. Вокруг ног Смарагда, словно петля, обвилось длинное щупальце, и чудовище тут же утопило бы его, но старец успел пронзить монстра тростью. Гад пискнул тоненьким голоском, но мгновенно обхватил ноги своей жертвы вторым щупальцем и потащил человека в воду. Александр Викторович сначала опешил: откуда в пруде самый настоящий осьминог?!

– Ах ты, бесятина! – взревел Знатнов и кинулся выручать старца.

Удалось только ухватить его за руки и не дать осьминогу утащить добычу в озеро. К счастью, на берегу валялась довольно внушительная оглобля, как будто кто-то специально вытащил эту дубину из телеги. Знатнов прихватил её одной рукой и крепко огрел гада. Житель пруда ослабил немного хватку, но тут же попытался опутать и ноги спасателя свободным щупальцем. Только Знатнов был начеку. На сей раз, превратив оглоблю в копьё, он со всей силушки проткнул тело пресноводной твари.

Осьминог выпустил добычу и попытался скрыться в глубине пруда. Но Знатнов, если уж брался за дело, то доводил всё до конца. Он надавил на жердину всей массой тела и обрадовался, увидев на воде разводы чёрной крови. Чудище явно проиграло битву! На всякий случай, Знатнов ещё несколько раз ширнул оглоблей во что-то мягкое, и монстр, дёрнувшись, замер.

– Ничего себе! – перевёл дух Александр Викторович. – Кто бы сказал, – никогда бы не поверил. Надо же!

Старец молча сидел рядом с ним на берегу из синей глины. Он, видимо, кое-как очухался, поскольку, сорвав клок травы, принялся очищать с подола подрясника налипшую от щупальца слизь. Пока Смарагд приводил в порядок одежду, Знатнов встал и ещё раз внимательно взглянул на воду, где плавало тело убитого осьминога.

– И это здесь, в пресном пруду? – вырвался у Александра Викторовича непроизвольный вопрос.

– Зде, зде, – ответил старец. – Не ведал нешто. Мне это прошлой ночью во сне привиделось. Думал соблазнело.

Знатнов помог ему подняться и отряхнуть прилипшие к подолу подрясника крошки синей глины и вцепившиеся в сукно колючки. Смарагд кивнул и в знак благодарности отвесил низкий поклон.

Александр Викторович прекрасно знал, что ничего в этом грешном мире просто так не случается, но ответа на только что пережитое нападение осьминога, да ещё в пресноводном водоёме отыскать не мог. Просто в голове не укладывалось.

– А ты, знамо дело, не промыслил прю? – спросил Смарагд.

Вопрос показался неуместным и несколько двусмысленным. Но Александр Викторович решил на сей раз просто промолчать, ибо молчание, говорят, всегда приводит в этот мир мудрецов. Не прогадал и старец, хотя навряд ли ему надо было завоёвывать звание мудреца.

– Знамо, брат, нас ждут врата смертныя, врата адовы, да вратарь тамо-ка. А ты встань мне за спину. Вот ладом и сладится, – кивнул старец. – Проведаешь к зорьке брань великую, помяни моё слово.

Они снова начали подниматься к вершине холма, на котором находилась цитадель, неприступное сердце города. В откопанный центр города не подымался ещё и сам Знатнов, хотя на несколько дней раньше, прибывши в этот край, намеревался заглянуть сюда, и с этой просьбой обратился к Быструшкину. Но тот, то ли из вредности, то ли по другой причине пока не пускал гостя в святая святых.

Скоро дорога вывела путников к самым главным вратам, которые существовали и были настоящими, будто вчера сделанными. По краям змеился затейливый орнамент, а середина каждой створки делилась пополам с изображёнными в каждой части какими-то историческими событиями, вероятно, относящимся не только к Аркаиму, но и остальной земле.

Знатнов даже погладил доски, когда входили вовнутрь. Только разглядывать рисунки было некогда, потому что перед прибывшими предстал дворец, повторяющий конструкцию городских строений, только более глобального масштаба. А перед дворцом, словно ворота в храм, стояла небольшая пирамида, только Константинов крест был вовсе не на её маковке.

Рядом с этой пирамидой находилась такая же, только сложенная не из камня, а из человеческих черепов. В основании пирамиды виднелась зелёная трава, на которой с северной стороны лежал панцирь огромной черепахи, словно ремнём, перетянутый змеиной кожей. С южной грифон, [10] лев с поднятой когтистой лапой и головой орла, выполненный из сочного оникса. На западной стороне примостилась большая птица из родонита с красивым девичьим лицом. Таких на Руси звали Макошь или Сирин. [11] А восток занимал Иркуйем-Богал, [12] бог медведей в настоящей лохматой шкуре.

Александр Викторович помнил истории этих Божьих тварей весьма смутно и решил при случае расспросить Константина Константиновича. Но более всего на него произвела впечатление пирамида из человеческих черепов, вершину которой венчала монограмма «Хи-Ро», то есть тот самый Константинов крест, состоящий из двух греческих букв имени Христа.

Известно, что скрещённые буквы «Х» и «Р», впервые увидел император Первого Рима – Константин. Увидел прямо в небе по дороге в Рим. Благодаря видению, Первый Рим и стал христианским. А под этими буквами находилась подпись: «In hoc vinces», что в переводе с латинского значит – СИМ ПОБЕДИШИ. Именно этому изречению Константин поверил и победил. Победил и гавров, и ливонцев, и этрусков, и даже взбесившихся в ту пору мавров. Власть Риму выпала великая именно в то время.

– Надо же, «сим победиши» наследует за отцом наследственную власть? – промолвил вслух Знатнов.

– Ой, не надо вручаний! – сразу возразил старец. – Ты, я мыслю, подворотно глаголишь?

– Так, да не так, – смутился Знатнов. – Чё ж нам пред горой черепов поклоны бить?

Александр Викторович и сам не заметил, как стал подражать непривычному, но вполне понятному говору старообрядца. А, может, древнерусская жилочка в нём проснулась, кто знает? Но тут из храма вышел навстречу ещё один старец, намного старше приезжего в светлом хлопчатобумажном подряснике, застёгнутом наглухо. Только как же он здесь оказался? Ведь ни огня, ни еды никто из археологов в храм не носил. Тем не менее, старец вёл себя вполне уверенно, а слова его были не чуднее, как у появившегося ниоткуда Смарагда.

– Здравии будьте, господари, коль пожаловали. Вельми всех Господь пожалует.

Пришедшие поклонились старцу. Из вытянутой руки старца в направлении выложенной из камня пирамиды вылетел как бы серебристый сгусток и рассыпался по строению сетью изумительных искорок.

Этот необычный фейерверк ничуть не удивил Знатнова, он давно уже убедил себя в нечудности пока необъяснимого чуда. Все мы живём в этом мире только раз и всем нам приходится сталкиваться с удивительным, а порой и самим совершать какие-то чудеса. Да, хоть вспомнить полчаса назад схватку с пресноводным осьминогом! Ведь нигде на земле подобного не найдёшь. А этот здесь обитал, затаился и охотился бы за археологами, если бы не оглобля. Кстати, Знатнов не собирался бросать свою спасительницу оглоблю – какое совершеннейшее оружие может быть в руке русского как не оглобля?

– Смута грядёт вскорости, – снова промолвил встретивший их старец. – Надоти Третий Рим спасати. Вам ввечеру прийти пособить надобно. Ярило закатится, и я вас зде ожидаючи.

С этими словами старец повернулся и скрылся в храме. Александр Викторович хотел было потянуть за подрясник Смарагда, поскольку старец стоял как завороженный. Но тот предостерегающе поднял руку. Чуть позже он подал знак Знатнову и зашагал по дороге вниз. Проходя мимо пруда, оба глянули на воду, только никакого чудища уже видно не было. То ли оклемался пресноводный гигант, то ли утонул. Всё же оба путника обогнули озеро сторонкой – мало ли что. Лишь подходя к наружной стене, Смарагд задумчиво поделился со Знатновым:

– Беда вскорости грядёт. Великая беда. Нам дело предстоит делати. Так что…

Он не договорил, полагая на сообразительность спутника. Тот тоже шёл задумавшись. На дороге показалась идущая навстречу группа археологов с Константином Константиновичем во главе.

– Что ж вы быстро как? – удивился тот.

– Да у нас дела до вечера откладываются, – ответил Знатнов. – Там видно будет, что нас ждёт.

– Вы старца тамошнего встретили?

– А как же, – кивнул головой Знатнов. – Он нам и приказал ввечеру явиться.

– Вона как значит, – Быструшкин даже почесал у себя за ухом. – Что ж, – старцы лучше в таких делах разбираются, – и он хитро взглянул на Смарагда.

Но тот молчал. Ночь покажет, кто в чём разбирается, а кто нет.

Глава 5

Лифт спускался вниз без каких-либо происшествий, отключений и прочих неприятностей, которые можно ожидать в любом доме нашей странной столицы. И всё-таки непредвиденное случилось. Спустившись вниз и уже выходя на улицу, наша троица услышала дробь башмаков по лестнице. Компанию догнал Виктор Васильевич и, задыхаясь, выговорил:

– Простите, я должен с вами идти. Должен!

– Дед, ты будешь нам в нагрузку, а не в помощь, – запротестовала Ксюха.

Виктор Васильевич от такого отпора поначалу оторопел, но сразу же справился с собой.

– Ребята, не слушайте эту грубиянку, – отмахнулся дед. – Она действительно знает все входы и выходы, но конструктор всё-таки я. И опять же, я не смогу вам дать в дорогу то, что просто живёт в моей голове. Вы оба офицеры и должны понимать, что это не трёп ради красного словца. Я сам в прошлом служил в НКВД и выполнял сложные задания, так что имею представление о настоящем воинском долге.

– Что будем делать? – Наливайко обратился к подчинённому, явно испытывая замешательство.

– Что, что? – буркнул Рожнов. – Лишний человек в команде, конечно, никогда не лишний. Но… – он на секунду запнулся, взглянув на девушку, ожидавшую решения, как смертного приговора. – Но, – снова проговорил Родион, – втроём нам будет действительно легче. Девочка права, и вы должны понять это, как мужчина.

Обуза в опасном деле иногда смерти подобна.

Грубость капитана оглушила. Виктор Васильевич не мог найти никаких возражений и склонил голову. Ксюша подошла к нему, чтобы хоть немного сгладить бестактность.

– Дедуль, ты своё сделал. Дай нам теперь себя показать! – она погладила его седую голову и поцеловала. – Считай, это простой пожар, на который не надо рваться, как на какой-нибудь ДЗОТ, чтобы закрыть его собственным телом. Здесь нужно то, чего ты можешь не заметить, а ошибиться нам нельзя. От этого зависит не только собственная жизнь, а жизнь всей страны или даже планеты. Я прошу тебя, сделай подарок внучке, не перечь нам.

Виктор Васильевич перечить не стал, что вызвало у пожарников вздох облегчения.

– Значит так, – начал он своё напутствие. – Значит так. Поднимайтесь только до трёхсот метров, если лифты ещё не вылетели. Дальше обязательно – пешком и по «баюновой» уступке.

– Дедушка «баюновой уступкой» служебную боковую лестницу величает, – пояснила Ксения офицерам. – Там, может быть, действительно безопасней будет, потому что тогда она создавалась «на всякий пожарный», то есть как раз для нас с вами. В общем, увидим.

Она ещё раз поцеловала деда в лоб, он так и остался стоять, низко опустив голову и совсем по-детски надув губы. Виктор Васильевич больше не взглянул вслед уходящим офицерам и своей внучке, но домой возвращаться не спешил. Да и что там делать? Даже по радио ничего толкового услышать нельзя. Неужели же все беды только из-за одной башни?

Меж тем, троица, не сговариваясь, шла молча, да и необходимо было приготовить себя к путешествию внутри горящего здания.

– Как вы понимаете, – нарушил молчание Наливайко, – наше Останкино представляет самый большой Ретранслятор энергии России, если не всего мира.

– Да что вы говорите?! – ехидно улыбнулась девушка. – Какой такой энергии?

– А ты? Что ты, Антон, вообще об энергии знаешь? – буркнул капитан. – Если такой грамотный, зачем меня упрашивал отключить Ретранслятор?

– Ну, знаешь! – начал закипать Наливайко.

– Знает, знает! – тут же вступилась за Родиона Ксюха. – Я ему верю, и вам советую, пока не поздно.

– Да что вы оба на меня набросились? – попытался защититься подполковник от неожиданной напасти. – Я же с вами вместе, а вы – на меня. Разве можно!

Рожнов, чтоб сгладить свой неловкий выпад, принялся копаться в планшете, прихваченным из вертолёта. Мало того, что Наливайко начальник, он, к тому же, давнишний приятель. А капитан ударил его, можно сказать, поддых…

– Ребята, хватит лаяться, мы не для этого здесь. Я прошу прощения, если не так сказанул, – попытался извиниться Родион. – Проблема серьёзная и нас не поймут, если мы потеряем время, и… Сами понимаете, чем всё может кончиться.

Ферштейн?

– Яволь! – дружно отозвались подполковник с девушкой.

– Ну, так-то лучше, – усмехнулся Рожнов. – Меня сейчас беспокоит внутренняя карта, которую дал Виктор Васильевич. Мне не хотелось бы разглядывать её в дыму, да и на глазах у разных «любознательных» в фойе… Там этой шелупони набралось сейчас, как собак нерезаных, и каждый мыслит себя глубокоуважаемым, нужным и решительным руководителем тушения пожара. Так что давайте здесь посмотрим.

– Ох, не слишком-то ты начальство привечаешь, – тут же подколол его Наливайко.

– Да вами же научен! – вспыхнул Родион. – У нас в России, что ни дворник, то самый большой начальник! К тому же, смотри-ка, сколько возле башни пожарных машин собралось.

– И не только пожарных, – Наливайко показал ему на ватагу чёрных легковых машин с «синяками». – Здесь уйма народу.

– Так! – прекратила дебаты Ксения. – Мне с вашими начальниками ой как встречаться не хочется. Мы карту будем смотреть, или где?

– Твой дед карту куда-то сюда засунул… хрен её знает! – проворчал Родион, усердно перебирая бумаги в планшете.

– Ну, нигде вы без женщины обойтись не можете. Смирно!

Ксения, забрав из рук Родиона планшет, быстренько в нём разобралась и вытащила на свет Божий искомый чертёж. Все склонились над ним, не дойдя всего лишь нескольких метров до припаркованного неподалеку вертолёта. Там было всё снаряжение, а в огонь без экипировки никак не полезешь.

– Пожар всё-таки спускается вниз, – Ксюша покосилась на башню, окутанную смрадным дымом, – Послушайте, мы можем подняться туда на вертолёте. Там есть смотровая площадка. Правда придётся прыгать, но это реальнее, чем время терять на подъём в лифте и на перепалки с каким-нибудь «штабом по спасению» или кураторами экстренного потушения пожара. Согласны?

Мужчины переглянулись. Такого экстремального предложения от женщины они, естественно, не ожидали. Это в данной ситуации было наиболее рационально. Оба кивнули и поспешили к ожидавшему их вертолёту. Подъём занял всего несколько минут.

– Вон эта площадка, – показала Ксения пилоту на козырёк, окружающий башню. – Сможете вы подлететь, чтобы нам удобно было спуститься хотя бы на канате?

– Зачем канат? – удивился пилот. – У меня отличный трап. Правда, не дюралевый – верёвочный, но спуститесь в лучшем виде. Мне дым и близость стены нисколько не помешают зависнуть над площадкой, а по времени мы, кажется, не слишком стеснены. Так что не изображайте из себя спецназовцев.

Ксения удовлетворённо хмыкнула. Вертолёт подлетел к башне и замер над смотровой площадкой. Мужчины размотали лестницу, она повисла точно над поверхностью.

– Ну, ребята, Бог в помощь, – прокричал пилот.

Его напутствие послужило сигналом.

Родион набил всякими пожарными «игрушками» поясную сумку, прицепленную к ремню поверх надетого комбинезона, и легко начал спускаться на площадку.

Наливайко, глядя вслед подчинённому, усмехнулся: ведь бравое сползание по лестнице устроено только ради Ксении!

Следом за Рожновым подполковник отправил девушку. Так надёжнее. На всякий случай Наливайко пристегнул к её поясу страховочный альпинистский трос. С поясом, правда, пришлось немного повозиться, потому что обмундирование изготавливалось явно не для хрупких женщин, и поначалу пояс дважды обвился вокруг талии девушки. С подгонкой комбинезона Ксюша справилась сама, а в ремне провертели нужные дырки мужчины.

Подполковник стравливал понемногу лонжу, и успокоился только, когда девушка попала в объятия капитана. Тот поймал её на последней ступеньке и невольно прижал к груди. Девушка не сопротивлялась.

Наливайко ждать себя не заставил, но, спустившись, к удивлению обнаружил сладкую парочку в спасающих друг друга объятиях.

– Вот это совсем не ко времени, – проворчал подполковник. – Нас ждёт работа, не забывайтесь.

Ксюша покраснела, только это было не слишком заметно, тем более, что дым усердно кружился возле башни, создавая облака чёрного тумана, расползающегося над Москвой. Казалось, на город надвигается снова какое-то историческое несчастье, из которых Москве на протяжении веков приходилось не единый раз выбираться, теряя на ходу в колючках пожара клочья собственной столичной шкуры. Но раны, как правило, всегда постепенно затягивались, и город снова жил неугомонной, весёлой, разгульной, разухабистой жизнью. От этой черты столицу, наверное, не смогли бы избавить ни войны, ни какие-либо другие остросюжетные казусы. Что поделаешь, Москва есть Москва!

Родион посмотрел вниз. Там, словно муравьи, всё так же сновали пожарные расчёты, меж которых постоянно возникали, как пятна плесени, люди в гражданском. Поскольку место было оцеплено, то гражданские, примчавшиеся в отряде правительственных машин с маячками, явно были какими-нибудь кураторами, администраторами, руководителями и директорами пожара. В общем, теми, кто всегда мешает работать.

Родион недовольно покачал головой, но в то же время с уважением посмотрел на Ксюшу: благодаря её плану десантирования с вертолёта – команда избавилась от галдящих, бегающих, отдающих бессмысленные приказания и распоряжения.

– Нам сюда, – показала она на дверной проём. – Там проход довольно узкий, но подняться сумеем.

Наливайко залез в сумку, прихваченную из вертолёта, достал кислородные маски и раздал спутниками. Рожнов даже удивился – как это его начальник не забыл о такой необходимой вещи.

И действительно, без масок даже в отдельном проходе можно запросто задохнуться. А он, Родион, профессиональный пожарник, напрочь забыл о жизненно-важном приборе всё только из-за того, что рядом оказалась смазливая девушка! Просто мистика какая-то. Ох, женщины, слабый пол, но почему же тогда на них столько сил уходит?

Ксюша надела намордник, будто постоянно пользовалась таким кислородным аппаратом. Голова сверху покрывалась плотным капюшоном, поверх которого на лоб надевался мощный аккумуляторный фонарь. Примерно такими же пользуются подводники и спелеологи. А пожарникам это было просто в привычку. Но переговариваться в этих кислородных масках всё же было можно, потому как частью снаряжения были крохотные разговорные устройства – наушник с прикреплённым к нему виде отростка микрофоном. Правда, пока обсуждать было нечего, и троица экстремалов отправилась наверх.

Оперативники МЧС воевали с пожаром на нижних этажах, а сюда либо просто никто ещё не сунулся, либо Ксюша угадала, что прыжок с вертолёта обернулся реальной и нормальной работой. Во всяком случае, два офицера и девушка поднимались по узкому винтовому коридору пока без препятствий. Даже фидеры с обгоревшими кабелями не беспокоили. А это было одной из самых главных примет будущего успеха.

Ксения показала офицерам на уходящий вглубь башни рукав коридора и жестом пригласила мужчин последовать за собой. Это было своевременно, потому что по лестнице, по которой они только поднимались, пронёсся клубок пламени. Неясно, как огонь смог вырваться из запечатанных в бетон фидеров. Хотя, что только не случается на пожаре. Можно предположить, огонь приревновал пробившихся в шпиль башни непрошеных гостей, к своему нарушенному одиночеству. Только коридор хоть и был таким же узким, но защитил всех троих от воинственного сгустка мистической энергии.

– Ну, блин, попали, – вырвалось у Ксюхи. – Это, оказывается, действительно опасно. Я даже не могла себе представить.

– С нами свяжешься, ещё и не то представишь, – усмехнулся Наливайко. – Пора становиться профессиональным пожарным.

– Да я же не жалуюсь, – ответила девушка. – Но в первый раз почувствовать такое – для любого подвиг.

– Так. Значит, Ксюша у нас напрашивается на медаль, – в свою очередь улыбнулся Родион. – Давай-ка, отцепим все ордена и наградим нашу девочку.

– Будет вам, – огрызнулась Ксения. – О деле не забывайте. Вы обещались быть моими подчинёнными, – выпалила она, явно обидевшись на капитанское «медальное награждение». – Обещались? Так и слушайтесь, пока я добрая.

– А кто ж возражает? – спросил Родион. – Ведь ты одна знаешь дорогу. Возражать было бы просто глупо в этой ситуации.

– Так, так, – перешла Ксюша совсем на другой тон. – слушаться, значит, надо исполнять, мы не на прогулке по Нескушному. Так что хватит словоблудить.

– Ладно тебе. Не старайся показаться конченой заразой, – отрезал Рожнов.

Они снова надели маски, и Ксюха повела их знакомыми ей одной коридорчиками вверх по горячему уже шпилю.

Наливайко решил разбавить возникшую напряжённость пожарными байками.

– Вы, Ксения, скорее всего не знаете самого главного, – начал он. – Мы бы не допустили пожара, но наше пожарное сообщество было лишено спецвертолётов после пожара на Чернобыльской АЭС. У нас были машины, готовые залить сверху донизу всю башню из особых пенно-порошковых пушек, только после Чернобыля Пожарную Авангардно-Спасательную Службу просто разоружили.

– Почему? – удивилась Ксюша.

– Потому, что какому-то чиновнику не понравилось, как мы справляемся с огнём, – хмыкнул Наливайко. – Собственно и Родион это знает. Уж он-то тебе расскажет, особенно когда ты снова к нему прижмёшься.

– Ладно тебе девушку в краску вгонять, – одёрнул его Рожнов.

Вдруг послышалось совершенно явное жалобное кошачье мяуканье. Все трое переглянулись. Такого не может быть! Тем более, здесь. Но, оказывается, всё-таки может, потому что на лестнице показался настоящий лохматый, вымазанный сажей здоровенный кот.

– Маура! – снова заверещала животина и без боязни кинулась к людям. Вероятно, кот жил раньше в ресторане «Седьмое небо», но когда вспыхнул огненный «воскресник», про кота никто не вспомнил. Это и неудивительно: в любой панике каждый спасает только собственную шкуру, так что коту была предоставлена возможность выбираться самому, только не смог он самостоятельно найти дорогу, просто не сообразил.

– Мау-ура, – снова завопил кот и кинулся прямиком к девушке.

– Чует котяра, что среди нас женщина, – усмехнулся Наливайко.

И вдруг мяуканье кота вернуло подполковника на мгновенье в детство, когда он был ещё просто мальчиком Антошкой. Его папа, майор авиационного корпуса, принёс как-то домой маленького котёнка, с которым Антон сразу подружился.

Котёнок подрастал, а мальчик Тоша решил взять часть забот о коте на свои плечи. – Васенька, – непроизвольно вырвалось у мальчика.

– Ну, что ж, – улыбнулся отец. – Васенька, так Васенька. Очень рад, что котёнок тебе понравился. Но ухаживать за ним будешь сам, не надейся на маму.

– Конечно сам, – чисто по-мужски ответил сын. – Мама – она женщина и вряд ли в котах разбирается.

Отец на этот раз откровенно расхохотался.

– Чё смеёшься? – решил на всякий случай обидеться Тоша. – Я ошибаюсь или у меня, думаешь, не получится?

– Получится, конечно, получится, – успокоил его отец. – Только маму недоверием никогда не обижай. Понимаешь, она хозяйка нашего дома и в домашних вещах разбирается лучше нас. Более того, нам с тобой никогда не научиться тому, что умеет мама. Ты мне веришь?

Антошка на секунду задумался, потом неуверенно кивнул.

– Пап, может, ты и прав. Я не знаю.

– Вот и хорошо. Сейчас котёнок с удовольствием будет лакать молоко, а чуть подрастёт, приучай его к мясу. Он же натуральный хищник, так что растительная диета для него не годится. В общем, спроси у мамы, тогда сам убедишься, что она в кошках разбирается лучше нас с тобой.

Антон кивнул, но папины речи о мясе засели у него в голове крепко. Через несколько дней он смастерил себе рогатку и принялся обучаться владению нехитрым оружием, пуляя голышами во что попало, и что хоть немного шевелится.

Ещё через несколько дней усердной пальбы по птицам, он торжественно приволок домой убитого голубя и положил под носом у Васеньки. Тот, почуяв запах дичи, утробно заурчал, впился в тушку голубя когтями и маленькими острыми зубками попытался разодрать добычу на части. Но сил пока не хватало. Котёнок просительно посмотрел на хозяина, мол, что стоишь, видишь, не получается.

Тоша вздохнул, поставил кастрюлю с водой на огонь и, когда вода закипела, окунул туда убитого голубя. Кипяток, как водится, помог быстро избавиться от перьев. А котёнок получил добычу не только ощипанную, но и разрубленную на части, он утробно заурчал и принялся рвать зубами поданное кушанье.

Так и повелось с тех пор. Тоша добывал для Васеньки пропитание, а тот не уставал наедаться. Очень скоро он превратился в довольно-таки большого кота, боящегося, однако, выйти на улицу. Мальчик пробовал вывести его на специальном поводке, тащил за собой, а кот, упёршись передними лапами и припав пузиком к полу, скользил по паркету, как бурлацкая баржа.

Стоило только Антону выпустить поводок, кот тут же киданулся удирать под кровать в отцовской спальне. А поскольку кровать была необъятных размеров и низкой посадки, то забраться туда для извлечения кота не было никакой возможности. Антошка пробовал выгнать паршивца шваброй, но в ответ раздавалось только мерзостное шипение.

Устав воевать с котом, мальчик решил, что тот сам вылезет, когда проголодается, и отправился на очередную охоту. После провалившейся попытки уличного выгуливания, кота больше не трогали, благо, что он сам научился ходить по нужде в большой туалет взрослых.

Но как-то раз наступила солнечная пахучая весна, и Васеньку невозможно было согнать с подоконника. Он во все кошачьи глаза следил за происходящим снаружи, тем более, что квартира находилась на первом этаже. Тоша ему даже окно открыл. Васенька внимательно разглядывал Измайловский парк, раскинувшийся прямо за окнами. Что же там творится меж деревьями? Птиц в парке полно – это Васенька усвоил точно. Но кроме птичьих базаров там, наверное, столько всякого интересного! А запахи доносятся оттуда такие чудесные, что хочется непременно сигануть на газон с пробившейся наружу изумрудной зеленью, даже пощипать её, как делают все уважающие себя кошки, и хотя бы совсем немного пробежаться по парковым зарослям.

Думал так Василий или не думал, нам знать не дано, только всё же за окно прыгнуть не решался. Но вот однажды Антон услышал разносящийся по всей квартире кошачий вопль, уступающий по громкости разве что противной сирене «Скорой помощи».

– Ма-аура!

– Ха-арлам! – донеслось с улицы.

Тоша вошёл в комнату, чтобы полюбопытствовать: кто это такой голосистый поёт дуэтом с Васенькой?

– Ма-аура! – снова проблеял кот.

– Ха-арлам! – тут же прозвучал ответ.

Антон осторожно выглянул из-за шторы и увидел прямо под окном сидящую одинокую, но ужасно красивую кошку. Дымчатая шкура у неё переливалась на солнце всеми цветами радуги, а на угольно-чёрной мордочке горели яркие голубые глаза. Голубые! У кошки!

Тоша понял, чья-то сиамская котяра вышла погулять и вдруг увидела на подоконнике первого этажа красавца, который, однако, даже не собирался знакомиться. Ещё Антон понял, что Васенька утонул в голубых глазах прелестницы основательно. Что поделать, и у них бывает любовь с первого взгляда, особенно по-весне!

– Ха-арла-ам! – требовательно возопила дама.

– Ма-аура, – жалобно пискнул Васенька и свалился с подоконника прямо на асфальтовую отмостку, к лапам соблазнительницы.

Приземлился он как положено на все четыре лапы, но некоторое время испуганно прижимался к разогревшемуся на солнце просмолённому асфальту. А сиамская красотка и не думала отставать. Она сделала несколько прыжков вокруг Васеньки, потом бочком, бочком пододвинулась к нему и прижалась, чтобы кот почувствовал настоящий запах настоящей мудрой, умелой кокетки.

– Маура! – прям-таки басом взревел Васенька и сделал прыжок в высоту. Снова приземлившись на лапы, он уже не стал прижиматься пузиком к мостовой, а кинулся догонять не спеша удаляющуюся кошку, которая довольно часто оглядывалась, мол, не быстро ли я бегу? Вася настиг роскошную шерстяную красавицу, и оба они, кувыркаясь на ходу, отправились осваивать парковые заросли.

Тоша всё это время стоял у окна, раскрыв рот от удивления. Первый раз в жизни ему довелось видеть, что может женщина, если она действительно женщина, сделать с человеком, в данном случае с котом. Недаром говорят, что женщина всегда права, только человеку свойственно ошибаться, то есть коту.

Антошка отправился искать кота, но, сколько ни ходил, ни окликал его по имени, тот не показывался. Не вернулся Васенька и на следующий день, и через неделю… В общем, увела сиамская блудница кота за Можай, то есть за Сиам. А сейчас, здесь в телебашне, слышится такой же кошачий клич! Фантастика!

– Это кот, – определил Наливайко.

– С чего ты взял?

– Он прямо к женщине кинулся, – пояснил Антон Сергеевич. – Я с детства это понял, что все коты желают исключительно женской ласки. Ну, и ещё чего-нибудь. Вдруг перепадёт!

– Хватит трепаться, начальник, – проворчал Родион. Видимо, не без основания приревновав девушку к приблудившемуся коту. – Пора уже делом заняться.

– Вот именно! – вклинилась в разговор Ксюха. – Если мы сейчас не обезвредим Ретранслятор, то сами не успеем дожить до завтрашнего дня, и Москва пострадает. А она мне дорога, потому что это моё болото и я – царевна-лягушка в этом самом прекрасном болоте.

Пока Антон Сергеевич вспоминал свою детскую «котовасию», а Родион сидел, закрыв глаза, то ли задумавшись, то ли просто задремав, Ксения вспомнила простые Анютины глазки – неприхотливые цветы, но завораживающие того, кто на них смотрит.

Разноцветный узор, разбегающийся по лепесткам, был необыкновенным хотя бы потому, что двух одинаковых цветков невозможно обнаружить, пересмотри хоть всю садовую грядку.

Собственно, ничего особенного в скромных цветочках не было, если бы бабушка ещё в детстве не нагадала ей по картам жениха, у которого глаза будут похожи на эти цветы. Ксюха с детства заглядывала в глаза мальчикам, однако, ни у кого такого выразительного рисунка не было.

Став взрослой девушкой, она, конечно же, перестала верить в бабушкины сказки. Только сказка вдруг ожила! Ксюша не поверила бы никому, если б сама не увидела эти разноцветные глаза, напоминающие Анютины глазки. Девушка встряхнула по-собачьи головой, чтобы исчез дурацкий мираж.

Но мираж оказался действительностью. Она покосилась на сидящего рядом Родиона. Именно у него глаза были точно такие же, как волшебные Анютины глазки. Он сейчас сидел, расслабившись, но девушка интуитивно чувствовала, что Родион вовсе не дремал, скорее всего, обдумывает, как благополучнее продолжить пожарное турне.

Но капитан обдумывал вовсе не план боевых действий. Здесь как раз перед профессионалом проблем пока не возникало. Память вернула его опять к Татьяне. Каждый мужчина чувствует себя в жизни увереннее, если у него есть своя крепость, то бишь дом. А если в крепости есть умненькая управительница фортификационным сооружением, да и самим хозяином, мощную энергию которого, она направляет в достойное русло, то такая крепость не сломится ни под какими осадами, нападениями или штурмами.

Родион до недавнего времени полагал, что владеет такой крепостью, закрывал глаза на мелочи всякие – кухонный бокс не для настоящих мужчин. Только сам-то он настоящий разве, если позволил пауку под именем Предательство оплести Татьяну прочными, похоже, не рвущимися нитями паутины?

Проанализировать случившееся, конечно, надо бы, но в другой раз. Сейчас перед ними стояла задача поважнее. Тем более, рядом была девушка. Девушка! Он тоже помнил её с той самой первой встречи, когда Ксюша штурмовала награждённых медалями пожарников в роли ярой журналистки. Надо же, Москва действительно тесна. Или чему положено сбыться, того никак не избежать?

Родион чуть приоткрыл веки. Антон Сергеевич сидел, насупившись, а вот Ксюша! Ксюша в упор разглядывала его. Родион снова сомкнул веки. Кажется, не заметила, что он на секунду приоткрывал глаза. Ведь действительно, красивая девчонка.

– Так мы будем всё-таки выключать Ретранслятор или продолжим размышлять о будущем планеты? – жёсткие нотки в голосе Ксюши вернули пожарников к действительности.

– И правда, чё это мы? – проворчал подполковник. – Просто наваждение какое-то.

– Глубинное, то есть высотное опьянение, – резюмировал Рожнов. – Всё, дебатам и всяким размышлениям конец, идём дальше.

Его спутники не стали возражать, но снова надевать кислородные маски ужасно не хотелось. Однако, чёрно-белые клубы дыма всё так же ползли снизу, и лишь межлестничный пятачок, где отдыхали несколько минут пожарники со своим проводником, продувался откуда-то сбоку сохранившейся ещё вентиляцией.

– Кстати, – вспомнила Ксюша. – Недавно возле телебашни построили автозаправку. Ведь рвануть может.

– Да о чём ты?! – оборвал её Родион. – Ещё скажи, что к горящему зданию нельзя подходить близко, а на всякий случай надо держаться подальше. Здесь, на первом этаже, собрались известные господа, которые делают вид, что решают проблему пожара на государственном уровне, а толку – чуть.

У каждого пожарника как минимум два начальника. Над ними – по четыре куратора, над каждым куратором ещё по два проверяющих. А над этими – ещё по три исполнительных руководителя. И сколько всего начальников приходится на бедолагу-пожарного? Не сосчитать. Одно можно сказать, при таком количестве начальства ничего не получится. Да и может ли, когда под ногами путаются высокопоставленные начальники? Хорошо, хоть нас ребята из Летно-Испытательного Института классными защитными комбинезонами обеспечили. Без этого мы бы уже поджарились.

– Рано ещё о похоронах судачить, – проворчал Наливайко. – Надо решать, что дальше делать.

– Дальше, – Ксюша показала на дверь лифта, – нам не мешало бы по шахте подняться. Она практически до самого верха. Там, конечно, тоже дыму полно, но пока есть кислородные маски, мы, думаю, не задохнёмся.

– Хорошо, – согласился подполковник. Он полез в свою видавшую виды сумку и достал металлический пенал. Затем прошёл по коридору в фойе, где выстроились в ряд несколько лифтовых дверей. Потом плотно прикрепил пенал к двери, обозначенной на плане, как центральная грузовая.

– А сейчас все – на лестницу! – скомандовал он. – Это импульсная граната. Рванёт так, что мало не покажется.

Повторять не пришлось, Наливайко нажал дистанционный пульт, и в коридоре грохнул взрыв. Оттуда даже вылетел клубок пламени, но огнеупорные комбинезоны спасли троицу от полыхнувшего сгустка.

– Надо же, я и не знала, что пожарники пользуются направленными взрывами, – глаза у Ксюши блестели. На неё взрыв произвёл впечатление.

– Я-то что, – подполковник кивнул на Родиона. – Вот он действительно у нас специалист.

– Ну что, идём, – Рожнов подошёл к образовавшейся дыре, открывающей доступ в шахту, включил прикреплённый ко лбу фонарь и заглянул в чёрный вертикальный коридор. Как ни странно, он был свободен от ядовитого дыма, вероятно потому, что основное пламя распространялось по боковым, спрятанным в фидеры, воспламеняющимся кабелям.

– Здесь, сбоку, должен быть настенный трап, – Ксения ткнула рукой в проём.

Лестница только в этой шахте, по которой можно пробраться в шпиль. Там как раз и передатчики. Только бы не задохнуться.

– Задыхаться нам нельзя ни в коем случае, ведь Ретранслятор из-за неполадок в системе уже несколько часов посылает в космос самопроизвольные сигналы, – сказал Наливайко. – Поэтому мы и здесь. Если импульсы автоматическими станциями будут восприняты ненормально, то Третья Мировая просто-таки неизбежна. Такая система заложена во многих аналогичных Ретрансляторах, но из строя вышел только наш. Команда к действию никогда не должна быть использована роботами произвольно, даже не должна теоретически и всё же… Ведь не мог этот Ретранслятор сам по себе ожить и принять на себя руководство жизнью планеты? Не мог. А он ожил! Мистика какая-то. Но вполне вероятно, что этой мистикой управляет какой-то кукловод. Тут же возникает вопрос: зачем этому кукловоду нужна гибель планеты? Если вспыхнет Третья Мировая, то живых, практически, никого на планете не останется. В общем, пошли, не будем терять время.

Возражать Антону Сергеевичу никто не стал, и трое спасителей человечества принялись подниматься по внутренней пожарной лестнице. Один раз девушка чуть было не сорвалась. Родион, поднимающийся за ней, успел вовремя подставить плечо. Подъём по пожарной лестнице отнял гораздо больше времени, но всё-таки команда забралась ещё на одну площадку, где к стенам были прикреплены множество ящиков.

– Ух ты, – присвистнул Антон Сергеевич. – Как же нам разобраться в этих железных коробочках, шкафчиках, бочонках, пеналах? И почти на каждом лампочки мигают. Родион, я недаром согласился с тобой сюда отправиться, только здесь я смогу быть не более чем помощником или подмастерьем. Сейчас вся надежда на тебя. Ты – единственный универсальный специалист по спутниковой и наземной электронике. Давай, капитан, именно на тебя планета смотрит.

– Мне кажется, это действительно то самое место, где должен быть Ретранслятор, – показала Ксюша на множество металлических коробок. – Только надо угадать какую открыть. Установка дополнительной аппаратуры проводилась постоянно, в том числе и передающих станций, поэтому, возможно, нам надо будет подняться выше. Меня иногда сюда пускали, а вот деда практически нет. Но я в электронике смыслю не больше вашего, Антон Сергеевич. Всё-таки я считаю, что прибор где-то здесь. Интуиция.

Оба они выжидательно уставились на Рожнова. Он примостился на один небольшой кубический ящик и начал внимательно осматривать тесное, но плотно набитое приборами помещение. Некоторые были выполнены в виде настенных аптечек и стройными рядами гнездились по всей окружности башни. Другие же группами, «по интересам», разместились на бетонном полу. Не загромождёнными оставались только два прохода между шкафами.

В середине площадки под своеобразными металлическими полосами лежал ещё один короб, торцом выглядывающий прямо за прорубленную стену шпиля. Родион обратил на это особое внимание. Он выглянул в маленькое слуховое окошко и даже присвистнул.

– Да его искать уже не надо, вот он, – Рожнов указал на длинный ящик. – Я выглянул в окно и увидел на торце этого ящичка классные параболические антенны. Это точно он, потому что для связи с космосом нужны особые силы от робота. Тем более, что здесь только один ящик вылезает всем корпусом за стену, в специальную оконную нишу.

– Ты не ошибаешься? – засомневался подполковник. – Нам ведь ошибаться нельзя, ты же знаешь.

– Тогда ищи сам, – огрызнулся Родион. – Я тебя хоть раз подводил?

– Интуиция твоя точно не подводила, а вот про тебя не совсем лицеприятные вещи известны.

– Ну, ну. Выкладывай!

– Мужики, хватит лаяться, – прикрикнула на них Ксения. – Опять не ко времени затеяли. Вы что, не можете свои «разборки полётов» отнести на потом, вояки? Лучше подумайте, как открыть этот железный гроб? Тем более, корпус состоит из столистовой стали. Это так, кажется, называется?

– Всё-то ты знаешь, – Наливайко был явно задет беспардонным вмешательством Ксении.

Затем он полез в свою сумку и вытащил миниатюрную болгарку. [13]

– Мой алмазный диск всё, что угодно, перепилит.

Пока мужчины вскрывали ящик, Ксюша тоже выглянула в слуховую щель.

Действительно, на торце ящика, выглядывающего наружу, были смонтированы несколько параболических антенн, которые чётко выделялись в свете ночных прожекторов. Странно, казалось, только недавно было ещё светло. Время-то как бежит!..

Вдруг она заметила, что из центра одной из антенн вылетел шарик, похожий на шаровую молнию. Шарик умчался вверх, а посредине сетчатой тарелки стал вырастать ещё один. Шарик возник размером с горошину, постепенно рос, а, выросши до крупного грецкого ореха, оторвался от антенны и помчался в космос.

– Гляньте-ка, – позвала она мужчин. – Этот железный гроб вовсю старается, как бы нам не опоздать. Тут какая-то необычная форма передачи сигнала. Он, похоже, посылает космической станции аккумулированную мощную энергию. Я нигде такого не видела.

– Успеем. Должны успеть! – Родион снова выглянул в окно. – Я тоже незнаком с такой передачей энергии, но, думаю, разберусь. Хотя с чего начинать деактивацию, я ещё не знаю. Сначала ящик надо бы вскрыть окончательно.

Мужчины возились со взломом ретрансляционного сейфа около часа, но, наконец, всё-таки вскрыли. Под крышкой оказалось множество датчиков, соединённых меж собой разноцветными проводами. Но самое интересное, в центре ящика красовался электрический таймер, отсчитывающий время назад, а рядом с ним вмонтирован был какой-то чёрный куб небольшого размера с окошком, мерцающим плазмой. Часовой показатель был на нулях, минутный показывал десять минут, а секундный работал до того усердно, что могло показаться, таймер отсчитывает время даже быстрее, чем положено.

Мужчины присели около прибора, а Наливайко даже присвистнул.

– Что-нибудь не так? – встревожилась Ксения.

– Всё так, но времени слишком мало, – проворчал Родион. – Что ж, не всё ещё потеряно, надо успеть.

– Это что, мина замедленного действия? – не отставала девушка.

– Может быть, может быть. Откуда нам знать, мы – пожарные, а не профессиональные электронщики и не минёры. Если моих дополнительных знаний хватит, то разрядим эту мину, а если нет…

– То?! – насторожилась Ксения.

– Давай рассчитывать на лучшее, – поднял на неё глаза Родион. – Всё равно под руками у Антона лучших специалистов не было, а искать некогда. Ведь ты точно также попала к нам в экскурсоводы.

– Может, прорубить отверстие в стене и спилить антенны? – предложила Ксения.

– Откуда у женщины столько мудрых мыслей в голове? – пожал плечами Родион. – Антенны, конечно, можно спилить, а ты гарантируешь, что эта хреновина не сработает, как хорошая бомба. Недаром ящик такой большой. Ведь если отсюда ведётся управление полётом военных спутников, то ящик явно принадлежит Мытищенскому Центру Управления и Слежения. А там очень крутолобые и тупоумные ребята. Они даром такую вещь конструировать не будут. Здесь обязательно имеется самая сложная защита, плюс автономное питание. Выходит, постороннее проникновение внутрь практически невозможно. Во-первых, чтобы избавить внутренности секретного агрегата от любопытных, во-вторых, такие приборы всегда живут на грани самоуничтожения. Тем более, сгустки энергии, которые ящик посылает в космос, аккумулируются наверняка на каком-то одном спутнике. Идёт накопление. Когда энергии накопится достаточно, автоматически будет отдана команда ракетного залпа земным ракетным объектам. Это как пить дать. А ракет на боевом взводе в России хватает.

Пока Рожнов высказывал деловые соображения, подполковник своим электронным датчиком присоединялся к каждому проводу, как бы прозванивая.

– Есть! – наконец отозвался он. – Нашёл! А ты, Родион, попал в десятку. Я знаю ребят из мытищинской команды. Именно там создавали чемоданчик с кнопкой для президента. И у них в военном ведомстве вторая контрольная кнопка. Нашего президента тоже кто-то обязан контролировать – вдруг ему самому вздумается в войну поиграть. Недаром пару автомашин этой команды я заметил внизу. Если живыми вылезем, придётся разборку устроить, ведь они ничего не сказали про этот гроб. И почему он самостоятельно активировался? Дай-ка пассатижи.

– Ты не беги впереди паровоза, – одёрнул его Рожнов. – Недавно сам признавался, что не соображаешь в электронике, тем более в бомбах, а тут отличиться захотелось. Между прочим, нам с Ксюшей из-за твоих амбиций жертвовать жизнями вовсе не хочется. Правда, красавица.

– Правда, правда, – нетерпеливо кивнула Ксюша. – Только нельзя ли побыстрее? На таймере осталось всего шесть минут.

– Знаешь, чтобы ошибиться и одной десятой доли секунды хватит. А чтобы отключить гроб от Апокалипсиса шести минут достаточно. Даже ещё и останется. Эй, эй, – закричал Рожнов на подполковника, когда тот между делом попытался подцепить ножом прозрачную пластинку кубического ящичка, мерцающего плазмой. – У тебя точно крыша поехала? Знаешь ведь, нам ошибаться нельзя. Пошёл вон.

Наливайко сконфузился как первоклашка, но возражать не стал и отошёл от агрегата подальше, чтоб не поддаваться соблазну пошарить в его внутренностях. А Родион, меж тем, стал подключать к пучку разноцветных проводов Ретранслятора вынутый из подсумка прибор.

– Так, какой ты провод своим датчиком определил? – спросил он у подполковника.

– Вот этот, зелёный, – указал Наливайко.

– Здесь-то мы бы и взлетели! Как пить дать.

– Подожди, а ты сам не ошибаешься?

– Я тебе сказал: пошёл вон! – снова заорал Родион на начальника. – Ты русский язык понимаешь?!

На какое-то время площадку посетила относительная тишина, иногда разрываемая доносившимся снизу гулом. Рожнов осторожно заголил восемь проводов из целого пучка и прицепил к ним столько же карабинчиков, подсоединённых к его прибору.

– Это моё последнее изобретение, – пояснил он Ксюше, слегка щёлкнув пальцами по прибору. – Жаль, что испытательный полигон у нас слишком большой – вся планета. Но тут уж ничего не поделаешь. Придётся проверять мои знания без подготовки.

Глава 6

День под сибирским солнцем проходил тихо, неспешно и обыденно. Знатнов рвался ещё погулять по Аркаиму, но путаться без дела под ногами у археологов не хотелось. Да и сам Быструшкин, вернувшись с разработок, предупредил Александра Викторовича на всякий случай:

– Вы не вздумайте в Аркаим прогуляться. Сейчас там делать нечего. Да и Владыка вам запретил.

– Мы опять на «вы»? – не пропустил возможности поддеть собеседника Знатнов.

– Ах, да. Прошу прощения, – смутился тот. – Забыл.

– Ладно, ерунда, – смилостивился Александр Викторович. – Я, например, пропуская через свой кабинет в день по тысяче посетителей, не сразу могу перейти на «ты». Христос тоже всех на «ты» называл. Так что это не существенно. Лучше просветите меня, что в цитадели делается? Кто тот старец, встретивший нас? Что за пирамида из черепов, а рядом другая, как в Египте, но миниатюрная и облицована белой плиткой? Эти вопросы меня сейчас больше всего занимают.

– Ну, что ж, – поскрёб макушку Константин Константинович. – Пойдём, обед моим молодцам готовить, заодно и поговорим. Только сначала на Сынташту сходим, вдруг на закидушку ночью что поймалось.

Они отправились к реке, где чуть выше по течению у археологов было прикормленное рыбье место. Путь по берегу в зарослях осота, пустырника, росянки и ещё тысячи трав не представлял трудностей, потому что археологи уже успели протоптать удобную стёжку. Другое дело, что покосить траву не мешало бы, да некому и незачем. Стада диких степных джейранов не показывались сюда, скорее всего, потому, что пойменная река была много севернее вольных Казахстанских степей, а таёжные Уральские изюбри, лоси и прочие травоядные игнорировали эти места из-за того, что слишком уж мало здесь деревьев. Даже чтобы поточить развесистые рога – нужного ствола сразу-то и не найти, а это вовсе не жизнь в перелесках и разнотравье.

Мужчины добрались до рыбного места и принялись проверять поставленные с вечера мережи, вентеря и закидушки. Рыбы набралось довольно много. Попалась вместе со всеми пара хороших тайменей.

– Александр, – окликнул спутника Быструшкин. – Вытряхивай из мерёжек мелочь обратно в реку, ей ещё жить да жить. А вот этих и этих, – указал он на более солидную рыбу, – возьмём добычей. От того, что посылает Всевышний, отказываться никогда нельзя, иначе никаких посылов больше не будет. Я правильно мыслю?

– Более чем, – кивнул Знатнов.

Нагрузив прорезиненные рюкзаки рыбой, мужчины отправились назад.

– Надо же, – размышлял вслух Знатнов, – речушка, вроде бы, никудышная, а в ней таймени водятся!

– У нас на Урале, Александр Викторович, и не такое встречается. Благо от этих краёв люди во все века шарахались, как от мест гиблых и жухлых. Потому-то Аркаим и дожил до наших дней незатронутым. А в девяностом, шутка ли, за малым не потопили Аркаим! Кому-то было надо – нет столицы, значит, и государства Десяти Городов никогда не бывало. Выдумки всё! А нет Божия пристанища на земле, значит, нет ни Бога, ни дьявола. Значит, надо жить в удовольствие, молиться удовольствию за предоставленное удовольствие. Я понятно выражаюсь?

– Даже очень, – кивнул Александр Викторович.

Впереди показался лагерь. Знатнов с Быструшкиным, дойдя до временного пристанища археологов, принялись хозяйничать на походной кухне. Когда над костром уже готовилась к созреванию двойная уха в большом котелке, мужчины вернулись к интересующему их разговору. Вернее, больше всего заинтересован в этом был Знатнов, потому как не мог понять своего участия в благом деле восстановления самого первого царства на земле, которое и царством-то назвать можно было с большой натяжкой.

– Константин Константинович, – закинул удочку Александр Викторович. – А не расскажете ли вы мне сначала о пирамиде из черепов, о возвышающемся над ней кресте и о разных магических символах у основания?

– Отчего же, – кивнул Быструшкин. – Теперь самое время. Смарагд сейчас молится, и мешать ему не надо. Впрочем, молится и тот старец, которого ты видел в цитадели Аркаима.

– А он кто?

– Ох, и любопытен же ты, Александр Викторович, – лукаво улыбнулся Быструшкин. – Однако, это ничего. Ведь сказано: «…Ищите и обрящете, стучите и отверзется вам». Значит, любопытничать тоже иногда не грех. Старец этот, что в Аркаиме, приходит так же, как Смарагд. Только он совсем не нуждается в нас, а вот мы нуждаемся в его помощи.

Я подозреваю, что он – наш Екклесиаст, то есть Проповедник, во власти которого многие энергии сей планеты. А это несёт с собой и многие возможности. Помнишь могучую фразу из Евангелия: что невозможно человеку – возможно Богу? Так вот. Всевышний наделил старца такими возможностями. Не знаю, насколько они велики, но очень велики.

Старец даже бесед с нами никаких не проводит и не будет, судя по всему.

Наверное, он верен словам Иисуса: «Судите Меня по делам Моим».

– Но тот, кто учится, не размышляя, всегда впадает в заблуждение, – возразил Знатнов. – А тот, кто, обращаясь к старому, способен открывать новое, достоин сам быть учителем. Ведь научить жить, научить совершать правильные поступки – это тоже дела! – добавил Знатнов.

– Ещё какие, – согласился Константин Константинович. – Только слова – одно, а поступки – совсем другое. Ведь Христос никогда не учил апостолов, мол, надо лечить людей так-то и так-то. Он просто показывал. Показывал, какую силу может дать Всевышний по вере твоей.

Христос показал, каких путей следует придерживаться, однако, шестая Заповедь Божья провозглашает: «Не убий». А скольких супостатов и басурман перебил твой ангел хранитель Благоверный князь Александр Невский? Но спас Россию вовсе не битвами, не убийством, даже не мордобитием. Он сорок лет прожил в Орде, освободив тем самым Русь от Батыевых нашествий, за что был посвящён сразу в схимнический постриг за неделю до кончины.

Так что навсегда запомни слова апостола Павла: «Всё мне позволительно, да не всё полезно». Исключительная Благодать даётся немногим, потому что немногие достойны такого дара. Теперь понятно, почему не надо сейчас мешать молению старцев? Что же касается черепов…

– Погоди, – перебил его Александр Викторович. – Исключительная Благодать исключает исключение, так что можно долго на теологические темы словоблудствовать. Расскажи лучше про вашего пресноводного осьминога.

Только не говори, что такого в пруду нет, и не было.

– Какой осьминог? – насторожился Константин Константинович.

– У вас в Аркаиме на полпути к цитадели есть пруд. Так?

– Так.

– Пресноводный?

– Да.

– Значит, никаких морских тварей там водиться не должно! А на нас со старцем по дороге напал настоящий осьминог! Он Смарагда живо утащил бы на обед, если б не я.

– Так вы с Кешей познакомились? – захохотал Быструшкин. – Нам его амурские рыбаки в подарок привезли. А отловили как раз в устье Амура. Он там кету себе на ужин ловил и пресной водой опохмелялся. Познакомились, значит?

– Послушай! – выпучил глаза Знатнов. – Он у вас ручной, что ли?

– Самый добрый, игривый и шутливый осьминог на свете! – подтвердил Константин Константинович. – Мы сначала не знали, что с ним делать, потом кто-то предложил выпустить малыша в наш пруд. Наверное, живя в Амуре, он уже здорово начал привыкать к речной воде, потому что быстро освоился в пресноводии, даже расти начал.

– Расти? Так он ещё молодой?

– Конечно, – терпеливо пояснил астроархеолог. – А дети, какой бы они породы не были, всегда игривые существа.

– Знаете, я, кажется, убил вашего игривого осьминога, – Знатнов исподлобья взглянул в глаза Быструшкину. – Понимаете, ваш Кеша напал на старца, обхватил его ноги двумя щупальцами и пытался утащить под воду. Хорошо я подоспел и угостил его оглоблей, валяющейся на берегу. Подумал, что рогатый рогатку нам приготовил.

– Эх, я дурак! – всплеснул руками Быструшкин. – Надо обязательно было предупредить вас, рассказать хотя бы, что Кеша совсем не дикий, а добрый воспитанный пресноводный осьминог. К тому же, умный до опупения. Так говорите, побили его оглоблей?

– Мне кажется – намного хуже. Я его постарался проткнуть оглоблей.

– Да уж, оглобля – оружие русского мужика, а оружием пролетариев не пользовались?

– Нет, камнями мы в него не кидались. Некогда было. Он и так на поверхности плавал совсем без движения, и огромное количество чёрной крови потерял. Но когда назад возвращались, осьминога на поверхности уже не было.

– Вот это хорошая новость, – поднял вверх указательный палец Быструшкин. – Выпустил чернильную бомбу, а как появилась возможность, сразу слинял.

– Так я его не убил?

– Навряд ли, – успокоил археолог Александра Викторовича. – Кешу обыкновенной оглоблей не проткнёшь. Просто он очень испугался и, как взаправдашний осьминог, выбросил чернильное пятно, чтобы замутить воду перед носом нападающего.

– Это ему удалось.

– Вот и славно, – кивнул Быструшкин. – Если бы вы умудрились его укокошить, то тело так и плавало бы на поверхности. Далее, мои рабочие по утрам закармливают Кешу отборной рыбой, и если бы с ним что случилось, давно прибежали бы. Более того, ему в последнее время очень понравился таймень горячего копчения, поэтому мужики стараются баловать ребёнка рыбкой. Одно здесь плохо. Вам обоим возле пруда придётся ходить с некоторой осторожностью. Кеша злопамятен и не прощает обиды. А память на лица у него преотличнейшая.

– Откуда ж нам было знать, что Кеша у вас дрессированный? – проворчал Знатнов. – Мы и так, возвращаясь, обошли пруд. Думали, больше ходить мимо осминогова жилища не придётся, но тот старец в цитадели просил помочь. Дескать, после Вечерней службы в храм прийти надобно. Мы-то здесь причём? Какую мы, грешные, старцам помощь можем оказать? Я согласен насчёт вас, человека отдающего всего себя на восстановление Аркаима. Но каким образом я в вашу команду загремел? Ведь вызов от вас пришёл прямо на мой домашний адрес. Откуда я стал вам известен, и как вы меня нашли, мне до сих пор непонятно.

– Всё это такие мелочи, Александр, что не стоит им уделять особого внимания, – отмахнулся археолог. – Достаточно будет, если узнаешь, что ты попал в избранные. Кем и по каким принципам делается отбор, спросишь в Небесной канцелярии, когда предстанешь. Моё дело было вызвать избранного сюда, что я и сделал. Более того, по секрету сообщу, что и молодого президента нашего придётся вызывать. Вот только не знаю, когда. Во всяком случае, сейчас он здесь совершенно не нужен. Он даже в царстве своём пока разобраться не может. Тоже мне, пастух необъезженных баранов.

Быструшкин на секунду замолчал, потом коротко взглянул на собеседника:

– Ну, так как? Рассказывать тебе о черепах, или уже хотение пропало? Я не обижусь, ежели что…

– Нет, нет, – спохватился Знатнов. – Я с удовольствием запишусь в ваш Лекторий, если примете.

– Легко. Ну, так вот, – Константин Константинович сделал уместную театральную паузу. – С очень древних времён в Китае черепаху называли Чёрным воином.

Китай находится от нас южнее, как ты знаешь, и там она была всегда символом севера и космологического сотворения мира. Даже Лао-Цзы это отмечал. В Китае, как и в стране Десяти Городов, черепаху ставили в основание погребальных памятников. Назвать кого-нибудь у них в стране черепахой – это просто смертельное оскорбление.

– Так. Значит, пирамида из черепов – погребальный памятник?

– Конечно, – удивился вопросу Быструшкин. – Это же всем известно. В пирамиде присутствуют черепа самых выдающихся людей страны Десяти Городов.

– С тех ещё времён?! Настоящие?! – пытался уточнить Знатнов.

– Настоящие, – подтвердил Константин Константинович. – Только они в помещении цитадели свалены были, а мы по описанию, сложили именно в том месте, где они раньше находились. И крест тот же. Не знаю, право, откуда он взялся здесь за пять тысяч лет до Рождества Христова, но петли времени разыгрывают с нами чудные штуки, я так думаю. А, может быть, и ошибаюсь. На Тибете черепаху называют Алаг Мэлхий. Это значит – хитрая черепаха. И почти в каждой стране её панцирь служил гранью между жизнью и смертью. Кстати, заметил, что панцирь черепахи опутан змеиной шкурой? Это древний космологический символ сотворения мира. Вот так.

– Поразительно! – только и смог выговорить Знатнов. – А остальные животные?

– Сейчас и до других доберёмся. Значит, черепаха у нас находится с северной стороны, а с южной, по-моему, Богал.

– Кто? – не понял Знатнов.

– Иркуйем-Богал – царь медведей.

– Медведь там с восточной стороны, – поправил Александр Викторович.

– Ах, да. Но Иркуйем-Богал – исключительно Сибирский медвежий царь. О, это удивительная история! Разве на Москве ничего про сибирских медведей неизвестно?

– Пока нет, – пожал плечами Знатнов. – Но я готов ликвидировать свою безграмотность.

– Договорились, – кивнул Константин Константинович. – Значит так. Здесь Богала никогда не называли общеизвестным именем, хотя имён было много. Например, Хозяин, Потапыч, Косматый, Дремучий, Грязный, но не Медведь.

– Почему?

– Потому что запросто можно беду накликать. Здесь его всегда боялись, уважали, да и сейчас так же относятся. Иркуйема никогда нельзя определить однозначно. Скажем, злопамятен, но труслив, как заяц; свиреп, как лев; зол, как волк; хитёр, как лиса. Скорее всего, в медведе сочетаются все эти качества: добродушие, обжорство, ярость, богатырская сила, неуклюжесть, лень и всю эту палитру венчает звериная нежность. Каково?

– Фантастика!

– Вот те и фантастика, – улыбнулся Константин Константинович. – Поэтому медведя в Сибири всегда считали оборотнем, и если какая-то женщина объявляла, что родила от медведя – ей верили. Только младенцу всю жизнь приходилось отдуваться за разгульную мамашу и привыкать к одиночеству. Но ни мать, ни ребёнка особо не трогали, боялись. Так. Теперь, вроде бы добрались до юга.

– Там – выточенный из огромного оникса Грифон, – подсказал Александр Викторович.

– Грифон, грифон, – хмыкнул археолог. – Такой своеобразный крылатый сфинкс с туловищем льва и головой орла. Признаться, для меня самого странно, как оказался здесь грифон? Может, действует стандарт мышления? Если грифон или сфинкс, значит, обязательно Египет. Но почему? Ведь в том же Египте и Греции существует предание, что грифоны живут где-то на крайнем севере, в стране гипербореев. А занятие у них только одно: охранять золото богов от одноглазых великанов аримаспов. Больше я, к сожалению, о грифонах ничего не слыхал. Но существуют артефакты, что народ по всему земному шарику расселялся именно отсюда. То есть, наши праотцы жили в Аркаиме. Правда, мало пока известно о действительных переселенцах.

– Но и этого более чем достаточно, – успокоил его Знатнов.

– Правда? Ну, тогда приступим к западу.

– Там из красного камня птица Сирин, – напомнил Александр Викторович.

– А тебя эти символы у подножия пирамиды не на шутку заинтересовали, – снова улыбнулся Быструшкин. – Сирин, говоришь? Сириным эта птица зовётся где-нибудь в Греции или Словении, а здесь, в России, – Макошь. Это чисто сибирское имя, и нигде больше не услышишь. Птица с головой девушки! О, эта птичка многим помогла с ума сойти. В Греции где-то ютятся их сестрёнки – сирены. Слыхал? Надеюсь, помнишь, как Одиссей готов был всё на свете отдать, да и себя тоже, за один лишь поцелуй такой птички? Хорошо, что у гребцов уши заткнуты были.

Так. Одну пирамиду закончили. А до второй добраться не успеем. Во-первых, рабочие возвращаются. Во-вторых, у нас имеются только сногсшибательные умозаключения по поводу пирамиды, то есть почему? откуда? зачем? для кого? В общем, тысяча и один вопрос, на которые нет ни одного правильного ответа. Поэтому страна Десяти Городов была и будет самой таинственной точкой на планете. Скажу только, что внутри пирамиды, сложенной из камня, растёт дерево. Как в старину говаривали: «Стоит дряво кудряво, на этом дряве сусло, масло, глазам светло и всем тепло».

По преданию, дерево имеет три корня: один соединяет этот мир с небесным царством, второй – с параллельным соседним миром, а по третьему корню можно нырнуть в преисподнюю, то есть, в Тень Царства и Царство Теней. Из-под каждого корня вытекает ручей, меж которых свил себе гнёздышко змей Нидхёгг, на макушке сидит орёл, а по стволу бегает священная белочка.

– Как же орёл летает внутри прирамиды?

– Я же говорю тебе, Александр Викторович, – терпеливо принялся пояснять Быструшкин. – Это предание. Но настоящее дерево там, внутри пирамиды, всё-таки имеется. Дерево живое, ничуть не окаменевшее. Его на Востоке обычно величают Тамариском, а у нас обыкновенной Акацией. И не смотри, что на первый взгляд, деревце чахлое. Во всех странах акации уделялось особое внимание и у неё есть четыре существующих ипостаси. У нас она – жёлтая.

– Но ведь акация белая! – удивился Знатнов.

– В Европе – белая, а на Урале и в Сибири – жёлтая. Во-первых, Тамариск считают эмблемой весеннего равноденствия. Во-вторых, как символ чистоты и невинности, потому что листья сворачиваются от прикосновения человека. В-третьих, это дерево способно дать человеку бессмертие или же возрождение. И, в-четвёртых, во всех странах ветви дерева использовались во время священных мистерий. Неофит, готовый принять жреческий сан, должен был держать в руках букет цветущей акации. Если листочки не сворачивались или сворачивались медленно, значит, человек считался очищенным и готовым принять Божие благословение… Продолжим немножко позже, если успеем. Вон наши идут. Я просто не хочу при них лекцию читать.

Археологи сразу принялись хозяйничать, а один из них отправился звать к обеду Смарагда. Тот явился через несколько минут и перед накрытым столом произнёс диковинную молитву:

– Очи всех на Тя, Госоподи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовременьи: отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполнеши всякое животно благоволения. [14]

После благословления все уселись на длинные оструганные скамейки, окружившие такой же длинный стол, и принялись трапезничать. Миски и ложки к обеду здесь подавались деревянные. Знатнова это сначала удивило, но почему бы и нет? Ведь на Руси раньше никакого «люмения» или «чугуния» не наблюдалось, а из деревянной посуды вкушать даже приятнее, чем из пахнущей смертным металлом общепитовской миски.

Надо сказать, что и двойная сибирская уха ничуть не уронила достоинства русской посуды. Все уплетали её с видимым удовольствием, и на отваренную картошку с солёными грибками у многих духу уже не хватило. Все после обеда расползлись по своим палаткам, чтобы не расплескать удовольствие от трапезы.

– А вы чё? – обратился Смарагд к задержавшимся на кухне астроархеологу с московским литературоведом. – Живехонько почивать, а то к ночи не оправитесь.

– Сейчас, сейчас, Смарагд Яхонтович, – принялся оправдываться Быструшкин – Мы тут с Александром про Кешу, осьминога нашего, говорили перед обедом. Он у нас ручной и даже дрессированный. Однако иногда пошалить любит, поэтому окунуть вас обоих хотел.

– Я те дам по загривку за Яхонта. Получишь ты у меня, – пригрозил Смарагд. – А кой, бишь, Кеша? В озере который?

– Да тот, который вас обоих чуть в пруд не сволок.

– Ручной?

– Ручной, – улыбнулся Быструшкин. – Ребята говорят, нынче от всех шарахается, но у него это пройдёт.

– Ещё бы не шарабаниться! Сашка-то его оглоблей, как байстрюка оголубил. Так я думал, не выживет.

– Выжил, слава Богу! – перекрестился Константин Константинович.

– Вот и ладно. Не кожильтесь туто-ка. Всем почивать!

Такому приказу не подчиниться было нельзя. Долго ли, коротко ли, а Знатнов после знатного обеда и свалившихся на него с утра приключений мирно продремал до вечера. Когда солнце уже готовилось распрощаться с людьми до следующего утра, астроархеолог растолкал московского гостя на правах хозяина. Знатнов резво поднялся, потянулся, но, заметив за окошком навалившиеся сумерки, встревожился:

– Сколько времени? Мы не опоздаем в цитадель?

– Для этого я и разбудил тебя. А так, спи себе, благо, что сон на тебя, кроме хорошего ничего не принесёт, – Быструшкин внимательно посмотрел на гостя. – Ты готов к трапезе нашей?

– К трапезе? – удивился Знатнов. – Вообще-то ещё не проголодался. Ваша уха мне долго будет сниться, поскольку такой вкуснятины мне ни в одном московском ресторане пробовать не приходилось.

– Вот и славно, что понравилось, – кивнул Константин Константинович. – Однако, никакого ужина не будет. Наоборот, нам сейчас требуху набивать разносолами не стоит. Трапеза ожидает, только духовная. Ведь я же говорил, ты – избранный. А я лишь потому, что нашим старцам четвёртый нужен.

– Вы уж своё-то значение в этой истории не приуменьшайте, просто no comilfo. [15] Каждый в этом мире исполняет то, что ему предназначено. Разве не так?

– Так, – согласился Быструшкин. – Только лучше лишний раз покритиковать самого себя, чем превознести над остальными. Ведь тщеславие – один из самых возлюбленных наших грехов Сатаны, постоянно подкидываемый нам по разным случаям. Согласен?

– Увы, – в свою очередь согласился Знатнов, – Старец Смарагд нас уже ждёт?

– Он всегда нас ждёт, – пробормотал Быструшкин, – поскольку живёт немного быстрее, чем мы. Изогнутость времени и пространства по теории Козырева для него обычна, а вот мы очень часто воспринимаем это с большим трудом, как будто ущербные какие или побирушки на церковной паперти. Иногда мурашки холодным потом по спине от этого ползают. У тебя никогда такого не было?

Они вышли из вагончика, где почивал Знатнов, и увидели на брёвнышке возле тлеющего костерка ожидающего их Смарагда. Под навесом за обеденным столом ужинали остальные археологи. Быструшкин подошёл к ним, отдал несколько «Ценных Указаний» и пустился догонять старца с московским гостем, шагавших уже к Аркаиму.

Все трое вскоре добрались до городских ворот и принялись подниматься к цитадели по винтовой дороге. Проходя мимо пруда, Александр Викторович с опаской покосился на спокойную поверхность. Вдруг в самом центре водоёма вспухло облако, словно фонтан ударил со дна, но никто не вынырнул. Круги расплылись во все стороны и водная гладь снова успокоилась.

«Однако осьминог чувствует, что где-то рядом идут обидевшие его, – про себя отметил Знатнов. – Что делать, животные извинения не принимают. Придётся смириться и на всякий случай не попадаться осьминогу под горячее щупальце».

За воротами цитадели ничего, на первый взгляд, не изменилось, вот только вечерние сумерки принесли сюда парящую в воздухе тревогу. Казалось бы, кого здесь бояться? Однако, Александр Викторович, бросив мимолётный взгляд на Быструшкина, заметил, что тот зябко передёрнул плечами, хотя вечер был далеко не студёным. Скорее всего, у него те же ощущения. Но затевать об этом разговор сейчас было не к месту, да и не ко времени.

Пришедшие остановились внутри цитадели меж двух оживлённых стараниями археологов пирамидами, ожидаючи Екклесиаста. Тот не заставил долго ждать. Он был в том же полотняном подряснике, только на груди поверх красной епитрахили висел наперсный крест, привидевшийся императору Константину с двумя перекрещенными буквами «Хи-Ро». Такой же формы крест высился над пирамидой черепов, и Александр Викторович невольно посмотрел в ту сторону. Знатнову вспомнилось, что Константин увидел в небе под крестом надпись «In hoc vinces» – сим победиши. Что же, ожидается какое-то сражение? Но с кем? Где враг, которого надобно побеждать Константиновым крестом?..

Подошедши, старец благословил всех троих и направился к пирамиде, сложенной из камня. Сам он встал с северной стороны пирамиды, Смарагда поставил с южной, Быструшкина с западной, а Знатнову досталась восточная. Александр Викторович не знал, почему такая расстановка сил, но чувствовал, это неслучайно, а все случайности выстраиваются в определённые закономерности.

Екклесиаст поднял вверх руки, простирая ладони к пирамиде. То же самое сделал и Смарагд. Это была молитвенная поза оранта. Именно так стоял Моисей, молясь во время битвы израильтян, и те побеждали, пока он не опускал рук. Значит, западному и восточному участнику предстоящей мистерии осталось повторить движения старцев. Когда все встали, как надобно, Екклесиаст принялся читать молитву, да так громко, что голос его можно было, наверное, услышать в походном лагере археологов.

– Ты, Единородный Царю Небесный, не удали помощи Твоея от нас грешных. На заступление за державу нашу вонми, изми от оружья души наши, избави от супостатов наших, от басурманьих рук пёсьих охрани головы православных. Спаси нас от уст львов, от рог единорож смирение наше. Того бо деля мы под кровь крилу Твоею с жезлом сим прибегаем, да крепостию защищения пресильныя десницы Твоея притяжет себе крепость на покорение всех Заветом Твоим. И да скрючатся под омофором Матери Твоея вси дела и похоть поганых нелюдь. И да погибнет от гнева своего ненавидящий Тя… [16]

Пока Екклесиаст трижды прочёл молитву, над Аркаимом сгустилась непроглядная ночь, только пирамида постепенно начала разгораться изнутри, будто кто-то разжигал там костёр, и свет пламени начал проникать сквозь базальтовые камни, а белая, казавшаяся керамической, плитка разогревалась на глазах и переливалась в сгустившихся сумерках неземным светом. Сиянье было не холодным, как от люминесцентных ламп, но и не горячим, не опаляющим, как от мартеновской печи.

Старец продолжал читать молитвы, но уже на незнакомом языке. Это мелодичное сочетание гласных нельзя было даже назвать обычным земным языком. Скорее всего, в пении старца можно было угадать звук осеннего ветра в засыпающих рощах, журчание вырвавшегося из-подо льда весеннего ручейка, всплески Рождественской снежной бури и даже милое щёлканье июньского соловья. Люди верят, что в потустороннем мире ангелы используют на обед амброзию, а вот как они общаются меж собой, не знает никто. Может, это и есть ангельский язык? Ведь речь Екклисиаста дарит не только радость окружающего пространства, а заставляет уверовать в победу над тёмными силами инфернального мира.

В следующую секунду из ладоней Знатнова вдруг потянулись к пирамиде пара колючих не исчезающих молний. Он скосил глаза. То же самое было с другими участниками таинства. Скорее всего, пирамида впитывала человеческую энергию, как аккумулирующий конденсатор. Но у строения была без сомнения и собственная мощная энергия, иначе как бы пирамида разгорелась изнутри?

Потом молнии внезапно исчезли, так же, как и появились. Екклесиаст продолжал разговор с небом на неземном языке. И, странное дело, Александр Викторович стал понимать речь старца. Разговор шёл не только о бедах этой планеты и населяющих её тварей, но, в основном, о слиянии макрокосмоса с микрокосмосом. О пути человеческого развития, ведущего в тупик, о биологической энергии, добровольно направляемой людьми на уничтожение природы, планеты, а, значит, и себя. Эти проблемы не занимают, к сожалению, умы мудрецов, хотя кое-кто всё-таки пытался подобраться к подобным любопытным вопросам. Только ни у кого ничего не получалось, и люди до сих пор не понимают, зачем живут, для чего тратят ум свой на достижение сытого комфорта. А истина рядом! Но найти, выбрать её должен сам человек без посредников меж ним и Всевышним.

Александр Викторович даже прикрыл глаза, так было удобнее воспринимать пение старца. И тут же перед его глазами стала разворачиваться объемная карта космоса, где Земля выглядела вовсе не голубой планетой, как её до сих пор было принято считать, а кроваво-красным клубком, грозящим гибелью всему космическому пространству.

Сама планета в это время кружилась в космосе против часовой стрелки, что, кажется, было просто-таки невозможно, потому что ход времени по часовой стрелке отмечен самой природой, а не человеком. Но ведь когда-то люди изменили указанному им пути и даже на Пасху вокруг храма совершают крестный ход так же, как вращается сейчас кровавая планета. А ведь у человечества был другой путь! Неужели же ничего нельзя исправить?! Ведь не бывает ничего неисправимого, а приговорив себя к смерти, человечество может потянуть за собой в небыль всю Вселенную.

Это, вероятно, правда, потому что если вспыхнет Третья Мировая, то никак не проскользнёт незамеченной перед остальным космосом. Ведь сам Космос – тоже живой организм, и это Знатнов ощутил каждой клеточкой своего бренного тела. Ощутил ту связь микрокосмоса с макрокосмосом. Не испробовав такое на себе, никогда не поймёшь, что это.

Старцы без сомнения понимали космическую связь и раньше. Но вот Быструшкину со Знатновым почувствовать единство мира, понять, что всё в нём живое, что всё обязано существованию многим другим космическим энергиям, было первое испытание, через которое каждый должен пройти самостоятельно без посредников и указателей, а как сотворённый по образу и подобию Божию. Человек в любых случаях должен оставаться человеком, иначе он просто – прожигатель жизни и не достоин ничего, кроме уничтожения.

В сложившейся ситуации у литератора и археолога получилось самостоятельно выбрать предложенный путь, хотя сомнения захлёстывали обоих. Пришлось отказаться от многих пагубных увлечений, но это были такие мелочи, о которых вспоминать не хотелось. Старцы подняли глаза к небу. То же самое проделали избранные. Все вчетвером увидели вспыхнувший над ними в небе венец из пятиконечных звёзд, а в середине венка образ того же наперсного креста, висящего на груди у Екклесиаста, который возвышался и над пирамидой из черепов предков.

– Сим победиши! – прошептал Александр Викторович.

– Да! Сим победиши! – услышал он чей-то голос.

Но ни один из старцев не произнёс ни слова. Зачем слова – понял Знатнов.

Отныне можно будет общаться без слов. Ведь во время молитвы ты не только жертвуешь Богу свою жизненную энергию, но получаешь ещё большую. Вот какой путь развития был уготован человечеству, и вот что люди потеряли. До сих пор слагаются легенды о потерянном рае, только никто не знает, что это и где его искать.

Меж тем на небе к венцу из пятиконечных звёзд подбиралась ещё одна. Только её вовсе нельзя было назвать звездой. Она смахивала, скорее, на яркую оранжевую искорку, изливающую во все стороны тысячи мелких лучиков. Она, сверкая, как бенгальский огонь, прорвалась в середину венца и столкнулась с крестом. В ту же секунду небо потряс сильнейший удар грома, будто на землю была готова обрушиться страшнейшая летняя гроза.

У Знатнова заложило уши, будто во время купания туда попала вода, и очень хотелось попрыгать на одной ноге, вытряхивая из ушей водяные пробки.

– Душегуб сыграл в ящик, – возник в сознании старческий голос. – Тужтесь, братия, нам ишшо троих на кол посадить надобно. Да всё обстоит к завтрему иль того плоше.

Голос, конечно, принадлежал одному из старцев. Которому? Да не всё ли равно! Важно выстоять до конца в этой удивительной битве, не дрогнуть, не сломаться. О том, что надо устоять Александр Викторович подумал не просто так. Взрыв первого спутника, летающей агрессии, излился на землю вонючим энергетическим дождём. Этого не почувствовали, может быть, многие из населяющих планету живых существ, но таких, как старцы, эта беда никак не могла обойти стороной.

А уж наших четверых и подавно. Несколько минут подряд всех била пронзительная дрожь. После этого нестерпимо захотелось присесть на траву хоть на несколько минут и посидеть ни о чём не думая. Но это желание пришлось подавить, из опасения проиграть битву.

Дальнейшее в голове Знатнова слилось в нервную непрекращающуюся дрожь, плавно переходящую в дикую физическую усталость, когда уже ноги не держат. И если бы не беспрерывная песенная молитва Екклисиаста, придающая огромный всплеск энергии, то московский гость давно бы рухнул возле пирамиды.

Вдруг наступил момент тишины. Знатнов удивлённо взглянул на старца – неужели тоже обессилел? Нет, старец выглядел бодрым и даже величественным в своём белом полотняном подряснике с епитрахилью огненного цвета. Ночь постепенно отступала, превращалась в утреннее сизо-мутное марево, не затронутое ещё первыми лучами восходящего живого солнца.

Вскинув голову, Александр Викторович увидел на просветлевшем небе отпечаток того же креста в венце из пятиконечных звёзд. С наступлением утреннего света образ побледнел, но вовсе не померк и оставался в зените над пирамидой на том же месте. Значит, сконструированные людьми и запущенные на орбиту военные спутники-душегубы распались на мелкие части и никому уже вреда не причинят. Ночная битва была окончена.

Старцы отправились в храм цитадели, а к Знатнову подошёл Константин Константинович. Астроархеолог выглядел не ахти как, но лицо его источало такую радость, что Александр Викторович поневоле улыбнулся:

– Всё хорошо? Мы победили басурманов?

– Надеюсь, ты говоришь в переносном смысле? – ядовито осведомился Константин Константинович.

– Как сказать, – возразил Знатнов. – Ведь человек пришёл в этот мир не для убийства. А если кто-то работает только на бога войны и для уничтожения себе подобных, то такого лично мне трудно не назвать басурманином. Это просто нечеловек, чужой, оживший мертвец.

– Да, на сей раз, победили. Но победы не бывают долговечными, – Быструшкин вскинул голову и посмотрел ещё раз на неисчезающий небесный знак. – Сим победиши, Александр Викторович, сим победиши! Знаешь, – продолжил он. – Такой же крест обозначился в небе над миасским женским монастырём, когда скончалась его настоятельница Ксения. Весь Миасс тогда с ума сходил от видения, но зато нехристей нигде поблизости не осталось. Они долго тогда боялись подходить к этому месту.

– У меня дочь тоже Ксения, – задумчиво произнёс Знатнов, взглянув в небо. – Не знаю почему, но это имя дал ей я, а девочке нравится.

– Ксения! Вот это здорово! – искренне порадовался Быструшкин. – Молодая?

– Не слишком старая, – горько усмехнулся Знатнов. – Можно сказать, на выданье, потому что скоро совсем старухой станет, а замужем ещё не была.

– Не может жениха найти? – не отставал астроархеолог.

– Пока нет. Но не тебя же, пень корявый, ей в женихи предлагать? – незаметно для себя перешёл на «ты» Знатнов.

– А почему нет? – удивился Быструшкин. – Где те скрижали, на которых золотыми буквами написано, какого возраста должен быть жених, и какого невеста? Кем созданы подобные рамки? А если сунуть нос за рамки, то сразу же услышишь окрик добра-желателей: шаг влево, шаг вправо, прыжок вверх, стрелять без предупреждения! И вообще: лета, годы – это всё понятия философские, потому что человеку столько лет, на сколько он себя чувствует и насколько его жизненной энергии окажется достаточно. Так что у твоей дочки всё ещё будет, помяни моё слово.

– Ладно тебе, жених, – отмахнулся Знатнов. – Если Ксюха кого-нибудь сама не выберет, то никакая сваха не поможет, тем более я.

– А с ней в жизни ничего необычного не случалось?

Знатнов тут же вспомнил, как однажды, когда Ксюха была ещё сорванцом, вернувшись вечером домой, он из прихожей услыхал накалённый голос деда, отчитывающего внучку за какие-то провинности. Они даже не обратили внимания на хлопнувшую входную дверь.

– Об чём разговор? – осведомился Александр Викторович, окунувшись в наэлектризованную атмосферу спорщиков.

Оба опешили, явно не ожидая неожиданного появления «свидетеля». Дед с внучкой, не сговариваясь, сразу же замолчали, не желая, видимо, посвящать никого в свои проблемы.

– Давайте, выкладывайте всё начистоту, – не отставал Знатнов. – У нас же договор: не скрывать ничего друг от друга. Иначе, какая же тогда семья?

– Видишь ли, – деликатно начал его отец. – Ксюша сегодня…

– Да упала я просто, – перебила деда Ксения. – Подумаешь, стоит ли из мухи слона раздувать?

– Где упала? – решил уточнить Знатнов.

– Где я бываю после уроков? – вопросом на вопрос ответила Ксюха. – У деда, конечно, на стройке. Там всякого мусора навалом. Подумаешь, спотыкнулась! Ты бы лучше, дедуля, заставлял своих рабочих прибирать строительные площадки. А то на ровном месте костёр раздуваешь.

– Так, – заключил Знатнов. – Лучшая оборона – это нападение, коню понятно. Но ты чего молчишь, отец, – он в упор взглянул на Виктора Васильевича. – Признавайся, как на духу.

– В чём признаваться? – взорвался дед. – Ну, упала она. Что с того? Жива ведь, чего и нам желает.

– Так, – голос Знатнова жёстким. – Где упала? В башне? Надеюсь, не сорвалась?

Поскольку и дед, и Ксюха упорно молчали, отводя глаза, Знатнов понял: девочка действительно сорвалась. И, если здесь и жива, то, можно сказать, родилась в рубашке. Иначе дед никогда бы не устроил внучке такой эмоциональный «разбор полётов».

– Отец, мне надо знать правду. Ты сам в меня с детства вдалбливал, что враньё – самый гадкий, самый поганый поступок человека. Или ты поменял критерии?

– Всё так, мальчик. Всё так. – Дед взглянул в глаза сыну. Сорвалась Ксюха. Чудом успела ухватиться за оставленный кем-то канат. Пролетела метров десять-пятнадцать, однако, канат не выпустила. Наша хватка. Только ладони – в кровь.

Слова деда привели и дочь, и отца в замешательство. Оба не ожидали, что старого так легко расколоть. Ксюша подняла на деда глаза, полные слёз. Она рассчитывала на деда, как на самого близкого друга, что не продаст. А теперь? А что теперь? Отец, конечно же, категорически запретит Ксюше посещение строящейся телебашни, а для девочки это было хуже расстрела.

Всё кончилось неожиданно: Виктор Васильевич отправил девочку в магазин за хлебом. Ксюша безропотно подчинилась. Уныло спускаясь по лестнице, размышляла, какое наказание ей приготовят. Она действительно не ждала от деда предательства, но, с другой стороны, между мужчинами давно был другой уговор, который дед не смог нарушить.

Мужчина, изменивший своему слову, не может называться мужчиной. С этим Ксюша была более чем согласна. И всё-таки какая-то подлая жаба душила грудь, как говорили в старину, «в зобу дыханье спёрло». Девочка доковыляла до булочной, взяла, не глядя, «Бородинского» и потащилась домой. Но, как медленно она ни старалась идти, мужчинам для вынесения приговора времени не хватило. Во всяком случае, дебаты ещё продолжались и прекратились только, когда Ксения появилась в комнате.

– В общем, так, – начал отец, немного помолчав. – Мы с твоим дедушкой пришли, как ни странно, к общему решению.

Виктор Васильевич предупреждающе кашлянул, но голоса не подал. У мужчин и здесь меж собой была договорённость. Ксюша стояла у стены, опустив руки, готовая расплакаться безутешными слезами по утраченной свободе.

– В общем, так, – продолжил Александр Викторович. – Ты уже вполне взрослый человек и способна сама принимать решения – что делать, когда делать и надо ли это?! Мы с дедом можем только помочь понять проблемы, обсудить, посоветовать, но конечный выбор должен принадлежать только тебе. Поскольку зло, как и добро, зависит лишь от решения и поступков человека.

Когда-то Сын Человеческий тоже ответил саддукеям и фарисеям: судите Меня по делам Моим. А не это ли один из главнейших жизненных вопросов? В общем, так. Мы с дедом ничуть не хотим ущемлять твоё право на прогулки где бы то ни было, но только под личным дедовым кураторством, потому что он за тебя поручается лично.

Ксюша не верила своим ушам. Старшие её простили! В следующую секунду квартиру пронзили восторженные вопли девочки, и она с удовольствием разразилась слезами, но уже от счастья и благодарности, на какую, в общем-то, вовсе не рассчитывала.

С той поры Ксюша не шныряла по строительным пролётам сломя голову, а какое-то время вообще отчитывалась перед дедом за пройденный после школьных занятий путь и про посещаемые строительные площадки. Здесь Ксюша общеголяла самого конструктора. Её дедушка в некоторых местах строящейся башни просто не бывал, а у Ксении повсюду были свои тайнички, секреты, даже таинственные клады.

– И всё-таки, ничего случайного не бывает, ты же знаешь, – Знатнова отвлёк от воспоминаний голос астроархеолога. – Венок из пятиконечных звёзд обозначает силу любви человеческой, настоящей Любви, которую только Бог подарить может. Позднее пятиконечную звезду присвоили себе богоборцы масоны, а за ними и коммунисты в долгу не остались. Ведь они прекрасно понимали, что любой символ является зеркальным отражением потустороннего мира.

– По-твоему, мы в зазеркалье живём? В царстве Теней – усмехнулся Александр Викторович. – А, может, наоборот?

– Может наоборот, – согласился Быструшкин. – Только это к делу не относится. Наш небесный знак совершенно иной, такого ещё нигде не бывало. Венок обозначает Божественную любовь, а Константинов крест издревле звучит как основа – Сим Победиши! Это значит…

– Это значит, – перебил Знатнов. – Возлюби ближнего твоего, как самого себя и как Господа нашего. Эти две заповеди Божественной любви были записаны на скрижалях и служат в борьбе со злом. Зло же появляется исключительно по свободе человеческой воли. Более того, я когда-то преотлично запомнил слова одного Святого старца: «Если бы по природе, а не по свободе делал ты добро, то к чему приготовил Бог венцы неизъяснимые? Кротка овца, но она никогда за кротость свою не увенчается, потому что кротость ея происходит не от свободы, а от природы». [17] Значит, любовь нам поможет в борьбе с супостатами, так что ли?

– А ты другие заповеди видишь?

– Об чём аукайтесь?

Голос Смарагда прозвучал неожиданно, будто бы старец возник из-под земли. Просто новоиспечённые друзья так увлеклись беседой, что не заметили приближающегося к ним старообрядца.

– Вижу, речи правильные и подобные, но скажу вам: Аллилуйя!

– Всё. Пора уходить, – перевёл Быструшкин. – Старцев ослушаться нельзя.

– Накажет?

– Вовсе нет. Сам потом жалеть будешь, ан поздно. Ладно, пошли уж, – кивнул Константин Константинович на выход из цитадели.

Все трое спустились по дороге вниз и зашагали к лагерю.

– Зде почивать безвременно пока не наведаюсь, – благословил старец на отдых после бурного ночного сражения. Бойцы и не возражали, а просто с превеликим удовольствием рухнули на свои постели и мгновенно провалились в сон. Оба.

Смарагд же подошёл к берегу речки, посмотрел на поднимающееся из-за горизонта солнце, лучи которого уже коснулись обозначенного на небе Божественного символа, который всё так же неподвижно, будто знамение благодати, распростёрся над Аркаимом. Солнце несло миру новую Весть Благую. Узнает ли о ней мир? Это не слишком важно. Гораздо ценнее, что он ещё живой и будет дарить радость населяющим его людишкам.

Глава 7

– Мы действительно можем сейчас просто все погибнуть? – неуверенно уточнила Ксения, поочерёдно поглядывая на пожарников. – Так вот просто перейти в мир иной и всё?

– Не исключено, – кисло улыбнулся Рожнов.

– Тогда погоди секунду, – она сделала решительный шаг к Родиону, стоящему на коленях перед ретранслятором, тоже встала на колени рядом с ним и вдруг резко впилась в его губы желанным поцелуем. Глядя на это, Наливайко даже крякнул от неожиданности. А Ксюша так же резко отстранилась от Родиона, шепнула только:

– Начинай…

Столь импульсивное и трогательное прощание не оставило Родиона равнодушным, тем более, что сам он тоже чувствовал какую-то возникающую в теле, в сердце, в сознании теплоту по отношению к девушке, с которой их связал огонь… или пожар?

– Ну, ребята, либо прощайте, либо войны не будет, – с деланой уверенностью произнёс капитан. – Ежели эта хреновина рванёт, то полбашни снесёт сразу. И командный спутник передаст сигнал ракетного удара по Штатам.

– Ой! – ахнула девушка.

Потом, видя, как Родион невозмутимо работает, не обращая внимание на её чувственные проявления, явно задетая за живое, раздражённо сказала:

– Ну, что ж ты тянешь? Времени и так не осталось!

– Ха! – усмехнулся Наливайко. – За дамой должно остаться последнее слово. Давай, Родион! Да хранит нас Бог!

Рожнов закрыл глаза, мысленно перекрестился, и – перекусил поочерёдно нужные провода.

Всё было тихо.

Только где-то внизу гудело пламя.

Ни взрывов незапланированных, ни новой войны, ни Апокалипсиса, ни Армагеддона пока не проследовало. Мир оставался таким же, как и раньше.

Никто даже не догадывался о нависавшей над планетой угрозе. А, если и узнают, махнут рукой: пронесло, мол, значит, и дальше пронесёт.

Ксения сама не заметила, как в критический момент снова прижалась к Родиону. А теперь, когда дело было сделано, она просто не смогла от него отстраниться, потому что капитан полуобнял её, и не хотел отпускать. Девушка осторожно разжала его пальцы. Только тогда капитан убрал руку, делая вид, что ничего не произошло.

– Сейчас у нас одна проблема: как спуститься вниз? – сказал он.

– А я зачем потащилась с вами? – обиженно спросила Ксюша. – Мы же сюда пробрались и даже не очень измазались – она грязной пятернёй вытерла вспотевший закопчённый лоб и притворно вздохнула:

– Нет, кажется, немножечко всё-таки неумытые.

Потом проворно вскочила и выглянула в слуховое оконце. Энергетические шарики на пестике антенны уже не возникали.

– Она не работает, эта машина! Не работает! – радостно завопила Ксюха. – Просто класс! Никаким негодяям не победить нас!

– Конечно, – опять усмехнулся Антон Сергеевич. – Ведь мы же – годяи, зеркальная сторона негодяйского общества!

Мужчины, слушая вопли девушки, тоже начали улыбаться – великолепное настроение Ксюши явно передалась им. Правда, мужчины не так интенсивно, как девушка, выражали радость, зато довольно искренне. Оба подошли к слуховому отверстию и тоже посмотрели на обезоруженную, бессильную и бесполезную антенну.

– Так. Ладно, – нахмурился Наливайко. – Пора вниз возвращаться. Только как бы это получше организовать?

– А я здесь для чего? – в голосе девушки снова прозвучали обидчивые нотки. – Я вас по баюновой уступке провожу. Дедушка не зря про неё напомнил, потому как там пламени точно нет. Вот только без кислородных масок не обойтись никак. Нам только до ресторана спуститься надо.

– До ресторана мы быстро домчимся, – успокоил её Родион.

– Опять что-нибудь выдумал? – ревниво поинтересовался Антон Сергеевич.

Надо сказать, что оба пожарника давно относились друг к другу с чувством симпатии и понимания, однако у подполковника иногда проскальзывали нотки зависти к успехам приятеля. Что делать, – все мы не ангелы.

– Идёмте, – Родион махнул рукой и зашагал к лифтовой шахте.

Подойдя к чёрной дыре, капитан заглянул туда, но посмотрел не вниз, а вверх. Удовлетворённо кивнув, он сделал знак спутникам, чтобы подождали. Потом ступил на пристеночный трап и поднялся ещё на несколько метров. Здесь шахта заканчивалась. Выше находился мощный подъёмный механизм, лежащий на пересекающих шахту металлических двутаврах.

Рожнов достал из поясной сумки три круглых плоских пенала, очень похожих на рулетки. У каждого из трёх с одной стороны была защитная плёнка. Капитан содрал плёнку с одной круглой баночки и как можно дальше, насколько хватала рука, прилепил баночку к металлическому рельсу. Баночка послушно прилипла и, казалось, оторвать её уже практически невозможно. Та же самая процедура была выполнена с двумя другими.

Потом Родион потянул за кольца каждой баночки, и у него в руках оказалось три крепких металлических тросика. Два капитан присоединил к поясу, к третьему прицепил кольцо с тормозящей падение кнопкой, перекрестился и прыгнул вниз. Тросики послушно опустили его на несколько метров до отверстия на верхнюю площадку башни, где его терпеливо дожидались Ксения и Антон Сергеевич.

– Вот и я, – объявил Родион. – Не соскучились ещё?

– С тобой соскучишься, – буркнул Наливайко. – Опять твоё изобретение?

– Разработка моя, а идея давно уже присутствует во всех шпионских и грабительских фильмах Голливуда. Почаще смотреть надо такие экранные супервыдумки, где супергерои совершают суперподвиги с суперпрыжками из поднебесья. Возможно, в ЦРУ есть такие спусковые помощники, но моя выдумка ничем не хуже. Я даже придумал для тросика тормозящую кнопку. Значит, можно остановиться на любой высоте, там, где захочешь.

Объясняя это, Родион исподтишка взглянул на Ксюшу. У той, конечно же, глаза восхищённо сияли. Пока Рожнов подробно рассказывал, как пользоваться кольцом, подполковник всё же не утерпел и ляпнул:

– Ну, капитан, опять ты обскакал меня!

– Не совсем. Будет и на твоей улице праздник, – ответил тот. – Я импульсными гранатами ещё не владею. А ты молчком всё. Удивить решил? Устроить короткий бег на длинные дистанции? Считай, тебе это удалось.

– Хватит! – скомандовала Ксюха. – Опять вы как кошка с собакой! Дайте мне эту ручку, я прыгну первой.

– Э, нет, – тут же возразил Родион. – Вспомни, как Антон Сергеевич импульсной гранатой открыл дверь в шахту. А когда мы сюда поднялись, и эта дверь сдалась ему тоже без шума и пыли. Так что не отнимай у мастера его работу.

– Да я ничего, – пошла девушка на попятную. – Разве ж я против?

Наливайко деловито подошёл к чёрному проёму в шахту, и хотел было с такой же деловитостью совершить спуск, но его остановил капитан:

– Подожди! Учти, тросика хватит только на двести метров. Это как раз до смотровой площадки, куда нас вертолёт выбросил. Помнишь широкую дверь в стене рядом с лестницей, где мы поднимались? Это наш выход. Не пропусти её. Прикрепишь гранату, потом можешь спускаться вниз, и метрах в десяти ниже надо будет найти какую-нибудь нишу, всё равно какую. Я усек, как работает импульсный взрыв. Он пойдёт в основном сюда, вверх. Но нас-то ему не достать, а вот тебя зацепить может. Только ты нам ещё живым пока нужен.

– Пока?

– Пока живым, – подтвердил Родион.

Приятели сжали кулаки, шутливо обменялись ударами, и Антон нырнул в чёрную дыру шахты. А Родион с Ксенией отошли за угол, подтягивая за собой тросики, и уселись на пол, ожидая огненной атаки снизу. Ждать пришлось недолго. В шахте послышался глухой взрыв и вскоре клубок разъярённого пламени ворвался на приютившую спасателей площадку. К счастью, языкам огня не удалось достать людей, да и скафандры были ему не по зубами. Но вот что с подполковником? Ведь он, по сути, был рядом с эпицентром взрыва.

– Идём, – Родион поднялся с пола и помог встать Ксюше.

Они отправились к шахте, и вдруг девушка обнаружила, что у Родиона металлический тросик находится в натянутом состоянии, а у неё змеится по полу, как случайно попавшая сюда верёвка. Рожнов тоже заметил что-то неладное.

– Дай-ка, – он взял из рук девушки кольцо.

Потом потянул и принялся сматывать тросик в небольшую бухточку. Трос был оборван и скоро превратился в руках Родиона в моток сверхпрочной, но уже не нужной паутины. Он машинально убрал моток в поясную сумку и задумчиво посмотрел на Ксюшу.

– Что делать? Вот, не было печали! – огорчился Родион.

– А на твоём спасательном тросе вдвоём нельзя удержаться? В любом американском боевике, когда супермен спасает девушку, поднимаясь или опускаясь по канату, то обязательно она обнимает его, а он между делом целует, отстреливается и успокаивает, мол, всё будет хорошо, и мы обязательно поженимся.

– Ты этого хотела бы?

– Да, – спокойно ответила Ксения.

– Выйти замуж или отстреливаться во время спуска? – ехидно посмотрел на девушку капитан.

– И то, и другое, – серьёзно ответила Ксюша, не отводя глаз под пристальным мужским взглядом.

У Родиона вмиг закружилась голова. Что она имела в виду? Неужели Ксюша именно та, какую он ждал всю жизнь? Нет, быть не может! Совсем недавно он думал то же самое о Татьяне, а что вышло?

По лицу девушки, словно светлая тень, промелькнула едва заметная улыбка. Она сама взяла Родиона за руку и потащила к чёрной пасти свободной от огня шахты.

– Подожди, ты сколько весишь? – нахмурился Рожнов.

– Половину твоего веса. Всё равно другого пути нет. Ждать спасателей здесь – не реально. К тому времени, пока они нас найдут, мы уже задохнёмся, потому что скоро кончится кислород. Если нам суждено погибнуть вместе, я согласна. Или ты во мне не уверен?

– Я не думал как-то. Недосуг, наверное, – ещё не оправившись от смущения, неловко пошутил Родион.

– Думал, думал, – улыбнулась Ксюха. – Не веришь, спроси у меня. Об этом не будет знать никогда ни один, пусть даже самый крутой герой. И можешь утешиться тем, что ты не одинок.

– Ну, ладно, – решился капитан. – Пошли, девочка, чему быть – того не миновать. Я правильно выражаюсь?

Рожнов, крепко обхватив за талию свою подругу одной рукой, другой, зажав кольцо управления, шагнул в черную бездонную пропасть, не уставая, однако, повторять молитву, которой обучила его в детстве бабушка:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных!

Падение в пустоту постепенно замедлялось. Трос под тяжестью двух человеческих тел не оборвался, и кольцо исправно сыграло роль тормоза. Вскоре в сильном луче лобного фонаря мелькнула дыра в фойе смотровой площадки.

– Есть! Мы у цели! – захрипел Рожнов в микрофон. Видимо, голос у него от всех приключений немного осел. Но такое быстро проходит, не стоило волноваться.

– Вижу, – отозвалась Ксюша. – Надеюсь, ты высадишь меня перед отправлением на поиски Антона Сергеевича?

– Ежели хорошо попросишь.

– Я очень хорошо попрошу, – девушка потёрлась кислородной маской о такую же маску капитана. – Я очень хорошо попрошу, – повторила она.

Рожнов раскачался на тросе, как маятник, и в следующую секунду они стояли на площадке.

– Значит так, – Родион достал из сумочки моток оборванного троса. – Если подполковник жив, но не дай Бог раненый, я один конец троса прицеплю к его поясу, а ты тут найди самое надёжное место, куда привяжешь второй конец.

– Привяжешь? Но ведь он же металлический! Я не сумею.

– Сумеешь, – Родион достал из сумки запасной карабинчик и протянул девушке. – Должна суметь. Обязана! Понятно?

Ксюша молча кивнула. Рожнов ещё на секунду задержался и шагнул в пустоту. Но на этот раз шаг получился, как уже нечто обыденное, повседневное. Наверное, человек ко всему может привыкнуть, на то он и человек.

Капитан спускался медленно, освещая налобным фонарём стены, чтобы не пропустить, если вдруг… но об этом думать не хотелось. Опустившись на одиннадцать метров, Рожнов заметил возле одной из монтажных штанг, тянувшихся в шахтах по всей высоте, металлический ящик, очень похожий на те, с которыми недавно пришлось воевать. Между ящиком и штангой тряпичным мешком висел подполковник.

– Антон Сергеевич! – уже в который раз позвал в микрофон Родион своего начальника, но тот, как и раньше, молчал.

– Что? Нашёл? – раздался в наушниках голос девушки. – Что с ним?

– Похоже, без сознания. Ничего, сейчас вытащим, там видно будет.

Капитан снова принялся раскачиваться маятником на тросике, и скоро ему удалось зацепиться за штангу чуть выше повисшего над пропастью тела.

Спустившись пониже, Родион попытался заглянуть за стекло маски подполковника, но ничего не увидел. Заметил другое: конец оборванного взрывом спасательного троса намотался на поперечную перекладину штанги. Видимо, это и спасло тело от падения в бездонную темноту.

Подёргав тянущийся за ним второй трос и убедившись, что Ксения прочно его за что-то зацепила, Родион связал обрывки тросов двойным морским узлом и принялся подниматься вверх, пользуясь поперечными перекладинами на штанге для стабильной опоры. Выбравшись на площадку, он с помощью Ксюши вытащил из шахты подполковника и сразу залез пальцами ему под капюшон. Нащупав на шее сонную артерию, Родион почувствовал слабое биение пульса и кивнул девушке:

– Слава Богу, жив. Просто от сгустка пламени вырубился.

– Смотри, Родион, – перебила его Ксюша. – У него на комбинезоне рукав порванный.

Тут только Рожнов заметил солидно повреждённый правый рукав и сразу полез в свою поясную сумочку, где в отдельном месте хранилось несколько наполненных лекарствами одноразовых шприцев. Заглянув под искромсанный рукав комбинезона, он увидел пропитавшуюся кровью форменную рубашку. Тогда Родион, уже не сомневаясь, прямо через рукав сделал начальнику укол.

– Всё. Ровно через минуту оживёт. Но этого надолго не хватит. Ксюша, Россия смотрит на тебя, вспоминай свои Баюновы проходы. Нам надо как можно быстрее доставить Антона вниз. Сумеем?

– Сумеем, лишь бы он очухался.

Не успела Ксюша договорить, как в наушниках раздался надсадный кашель.

– Я же сказал, очухается, – утвердительно кивнул Родион. – Антон Сергеевич, ты меня слышишь?

– Уже слышу, – отозвался тот.

– Идти можешь?

– Надо попробовать, – Наливайко попробовал встать, и с помощью приятеля это у него получилось.

– Ксюша, – окликнул девушку Родион. – Показывай, куда идти.

– Сюда, – девушка показала довольно узкий проход в наружной стене башни. Но в него протиснуться мог только один человек и то не слишком крупного телосложения. Правда, толстяков среди пожарников не было, но мужчины всё-таки мощные. Баюнова уступка явно была рассчитана не под пожарников.

Ксюха первая проскользнула в дыру. Её напарники, обнявшись, дохромали до лестницы, но вдвоём втиснуться в проём никак не получалось. Тогда Родион тоже пролез в проход и принялся втаскивать подполковника, который по силе возможностей помогал капитану. Наконец, и это препятствие было благополучно преодолено.

– Слушай, Антон, я впереди буду, а ты одной рукой цепляйся за стеночку, второй упирайся мне в плечо. Может быть, так у нас лучше получится.

Длинный путь начался более-менее легко, но с каждым пролётом Наливайко становилось хуже. Он два раза падал, и Родиону приходилось снова прямо через рукав рубашки делать начальнику уколы, благо, что в его сумке обнаружилась аптечка, набитая всякой всячиной, в том числе морфием. Этот допинг Антон Сергеевич попросил в первую очередь. Видимо, рана была глубокая, и боль мешала, дурманила, не давала идти.

Спускаться много проще, чем ползти наверх. Башня не хотела упускать добычу, но она была бессильна перед человеческим упрямством. И двое потрёпанных, измотанных пожаром мужчин продолжали протискиваться к выходу по узкому нестандартному проходу. Оставшиеся пару сотен метров оба сделали в полуобморочном состоянии, почти автоматически.

Ксюша давно уже умчалась вниз за помощью, Только какую помощь можно оказать в лестничной щели и кто это сделает? Спасибо «Скорую» подогнали поближе к входу. Их уже ждали. Подполковника сразу подхватили, положили на носилки и потащили в машину. Родион еле успел проститься с начальником, обещая обязательно навестить в больнице.

Собственно, поехать в «Склиф» предлагали и Родиону, да только Ксюша кинулась в битву, как волчица, защищающая щенят.

– Никуда он не поедет! – заявила она. – Я здесь недалеко живу и сама знаю, как и что ему надо.

В другое время Родион, может быть, запротестовал бы, но сейчас силы почти оставили его. Они, пошатываясь, обнявшись, добрели до дома, поднялись на десятый этаж, позвонили в дверь, которая как по волшебству тут же распахнулась. На пороге стоял дед.

– Вернулись! А я уже к башне хотел бежать!

– Дедуля, ты нас, может, всё-таки пустишь? Мы устали. Просто падаем.

Дед виновато отстранился и пропустил внучку с повисшим на её плечах капитаном. А Ксения, не обращая внимания на деда, потащила гостя прямиком в ванную. Возле объёмной купели с пузырчатым вибромассажем стоял стул, сплетённый из ивовых прутьев. Девушка усадила на него капитана и принялась деловито раздевать.

– Не надо. Я сам, – пытался возразить он.

– Слушай, Родион, здесь ты никто, – наставительно объяснила Ксюша. – Здесь не твоё воинское подразделение, и тут командую я. Так что лучше не сопротивляйся, всё равно будет по-моему, а у тебя пятки от стыда покраснеют.

В Ксюшином голосе была такая решимость, что Рожнов не стал больше возражать хозяйке. Она быстро раздела его, помогла залезть в ванну, уже полную бурлящей воды. Потом из невзрачного пузырька плеснула в ванну какую-то жидкость с изумительным запахом, напоминающим одновременно и жасмин, и хвою. От необыкновенного аромата, от нежных Ксюшиных рук, которыми она разминала ему плечи, Родиону стало так хорошо, так уверенно, как он не чувствовал себя ещё никогда в жизни.

– Что это ты мне в воду накапала? – на всякий случай полюбопытствовал он.

– Это китайская настойка из семи трав, которую употребляли даже вовнутрь всякие там мандарины с императорами, – Ксюша уселась на плетёный стул. – Не помню точно, но в состав входят: коричник, калган, имбирь… В общем, сейчас всю усталость как рукой снимет. Неужели я тебе что-нибудь плохое могу сделать?

Игривый вопрос Ксюши заставил Родиона обернуться. Девушка сидела, можно сказать, рядом, а глаза излучали такой удивительный блеск, что позавидовал бы любой адамант. Она соскользнула со стула, встала на колени перед ванной, и лицо её оказалось так близко, что у Родиона непроизвольно закружилась голова.

Капитан чувствовал, что внутри, где-то меж селезёнкой, печёнкой и расшалившимся сердцем, всё переворачивается, всё немеет от изумления, от восхищения, от… он не знал от чего ещё. Но такого чувства, внезапно свалившегося, он никогда не испытывал! Так ему казалось. Конечно же, Родион потянулся к девушке. Их поцелуй был долгим и красноречивым. Наконец, Ксюша резко отстранилась. Потом поднялась, встряхнулась прямо по-собачьи.

– Ой, голова закружилась! – улыбнулась она. – С тобой нельзя оставаться надолго. Ты опасен. Ладно, приводи себя в порядок, больше не буду мешать. Когда закончишь, одень вот этот белый халат, хорошо?

– Постой, – задержал её на минутку Родион. – Знаешь, меня никто так… за мной никто так…

– Не ухаживал, – закончила за него Ксюха. – Даже любимая прошлогодняя жена. Ведь так?

Глаза у девушки светились ехидством, но она наклонилась и поцеловала его ещё раз. Родиону нечего было ответить на женский афронт, да и не хотелось. Всё и так складывается слишком хорошо.

Ксюша выскользнула из ванны, оставив Родиона с такой же каруселью в голове и сердце. Капитан попытался стряхнуть наваждение, но ничего не получилось. Он решил довериться волшебному целителю – воде. Несколько минут Родион лежал не шевелясь Это помогло, и вскоре предстал перед хозяевами в белом махровом халате, то есть «белым и пушистым».

В комнате за столом его уже ожидал Виктор Васильевич, попивая приготовленный Ксюшей кофе. Одна чашка с бодрящим напитком уже дымилась, откровенно соблазняя Рожнова.

– Так, мальчики, я вас на несколько минут покидаю, – объявила Ксюша. – Мне тоже необходимо себя в порядок привести. Так что не скучайте.

Ксюша упорхнула наводить марафет, а меж мужчинами на несколько минут повисла напряжённая пауза. Рожнов просто прихлёбывал кофе, а Виктор Васильевич размышлял, с какой стороны подъехать к офицеру, на какой хромой козе и стоит ли вообще подъезжать? Наконец, он всё-таки решил произвести Разведку боем.

– Как-то получилось, в суете, в спешке, мы не успели толком познакомиться, – издалека начал Виктор Васильевич. – Вы по-военному назвали чин и фамилию, а дальше?

– Зовите меня просто – Ильич, – пошутил Родион.

Знатнов невольно поперхнулся и закашлялся. Потом, чуть успокоившись, сделав изрядный глоток кофе, Виктор Васильевич осведомился:

– Вы это серьёзно?

– Простите, обычная боцманская шутка, – поднял руки Рожнов. – Чего ещё ждать от пожарника, да к тому же – «сапога»? Шутки поручика Ржевского нынче не котируются.

– Ну, уж нет, – возразил дед. – Вы, любезный, далеко не «сапог». Хотя бы потому, что спасли башню, спасли Москву!

– Честно признаться, благодарить надо вашу внучку. Без неё мы оттуда вообще бы не вернулись.

– Неужели действительно всё так серьёзно?

– Более чем, – пожал плечами Родион. – Ведь первый Ильич – живее всех живых – когда-то произнёс историческую фразу: «Россия будет лишь топливом для мирового пожара». Мы постарались потушить этот пожар. Не знаю, надолго ли? А насчёт имени, если можно, то зовите меня просто Родионом.

– Хорошее имя, – кивнул дед. – Ксюша про вас мне все уши прожужжала, когда ещё у вас интервью брала во время награждения. Видите, как получается – тесна Москва.

– Может быть, может быть, – задумчиво произнёс капитан. – Мой начальник, подполковник Наливайко, с которым к вам заходили, то же самое говорил. Но за что меня любить-то?

– А любят разве за что-то? – задал встречный вопрос Виктор Васильевич. – Я, пожалуй, расскажу вам о первой Ксюхиной любви. Мой сын не был тогда ещё известным московским литературоведом, да и я только-только разделался с Останкинской телебашней. Очень помогло внутреннее стремление наших власть предержащих увеличить державную мощь. Антагонизм на этой планете всегда привлекает внимание, потому что развитие человечества идёт немного не по тому пути. Но это к делу не относится. О политике поболтать можно в любое время, а вот о любви…

Ксюша влетела домой вихрем, сметающем всё на своём пути. Так происходило всегда, если случалось что-либо выходящее за рамки обычного «треугольного» существования – дом, работа, гастроном. Как обычно в экстремальных случаях глаза девочки искромётно сияли, затмевая любой бриллиантовый блеск. Это случалось не часто, но девочка в таких случаях выглядела такой счастливой, что отец с дедом не могли нарадоваться, глядя на неё.

Мужчинам вовсе не казалось странным присутствующее в девочке искромётное зажигание, способное подпалить город, страну, целый мир. Внутренним огнём одарены очень немногие жители этой планеты. Во все века таких удивительных девочек и мальчиков с детства называли либо гениями и вершителями человеческих судеб, либо белыми воронами и еретиками.

Люди создали мир, на потребу своим нуждам, прихотям и комфорту. А торговля разделила этот мир красной чертой. Особенным спросом пользовались всегда человеческие души. А вот такие, как Ксения, готовы были отдать себя, талант, жизнь, любовь даром – всё только этому миру, не требуя ничего взамен. Такой человек стремится стать лучше, чище, но главное – чувствовать себя нужным кому-то, быть востребованным. В этом суть, смысл его жизни.

Но никто и никогда не должен жертвовать собою ради других. Не надо путать самоотдачу и самопожертвование. Если первое вернётся тем же, а иногда даже увеличенным в тысячу раз, то второе высосет всего человека. Он исчезнет сначала, как личность, потом – как человек… «От человека ни следа, лишь полночь молния пронзает…».

– Что случилось, детка? – делано нахмурился отец.

– Ничего, папочка, всё очень даже хорошо! – Ксюша плюхнулась в кресло и по-кошачьи потянулась, заложив ладошки меж колен.

– Может быть, и ничего, – не отставал Александр Викторович. – Но по виду не скажешь. Скорее всего, в кого-то влюбилась. Что может девочку так радовать в твоём возрасте?

– Папочка, я уже совсем взрослая, – отмахнулась Ксюша. – Но ты, как всегда, очень догадлив. Я действительно познакомилась с мальчиком!

– Постой, постой, – снова нахмурился Знатнов. – Ты мне про всех мальчиков вроде бы рассказала из вашей спецшколы, или про кого-то забыла?

– Не забыла, папочка. Просто к нам в Москву переехала одна семья, а их сын зачислен в наш класс с литературным уклоном.

– Надеюсь, не чужой какой-нибудь? – на сей раз серьёзно, но пока ещё не очень встревожено спросил отец.

– Да нет же, – отмахнулась девочка. – Они из Сибири приехали. Родители у Сашки работают в Газпромстрое при Министерстве нефтяной промышленности. Папа технарь, каких свет не видывал, а мама – экономист. Таких спецов – по пальцам перечесть. Недаром же их в Москву работать пригласили.

– Пригласили, говоришь? – Александр Викторович всё ещё чуть недоверчиво поглядывал на дочку.

– Да, пригласили, – нетерпеливо подтвердила Ксюша. – Они сибиряки и вовсе никакие не чужие, даже не аборигены.

– И чем же они тебе понравились?

– Своей оригинальностью, как личности. Помнишь, ты как-то возил меня в гости к православному старцу Николаю Гурьянову на Псковское озеро?

– Кто ж такое забудет? – вопросом на вопрос ответил Александр Викторович. – Старцев у нас на Руси не так уж много осталось. А к отцу Николаю люди со всей земли приезжают, так же, как к пророчице Ванге. Помнится, он тебе что-то странное предсказал.

– Он сказал, что я не умру, пока Землю от смерти не спасу, – нетерпеливо перебила Ксюша. – Но дело не в этом. Ведь недаром же отец Николай мне предсказал много чудес совершить, а тут с твоей дочерью познакомился мальчик, который сам просто чудо! Это не просто так! Это знак!

Может быть, я не смогу, да и не сумею просто ни от чего землю уберечь – один в поле не воин – а вот Сашка очень даже оригинальный. И я чувствую, что это знакомство принесёт мне что-то хорошее.

– Мальчик оригинальный, говоришь? Может быть и славно, может, действительно что-то хорошее будет. – Знатнов на секунду задумался. – Только мудрецы с давних времён обращали внимание на человека, а не на его оригинальность. Учти это. Своим родом и родичами можно было похвастаться перед военачальником, перед друзьями или просто знакомыми, а за дела и проступки каждый отвечал своим личным именем и своими делами. И ежели представитель семьи – неуч, то нечего предками похваляться. Предкам – предково. Важно то, что ты сам сумеешь. Кстати, они русские?

– Папа, нельзя быть таким отъявленным националистом, – надулась Ксюша. – Сколько можно? Дедушка в твои юные годы не мешал тебе выбирать свою половину. Не фамилию не спрашивал, не имя, тем более о национальности. Ты сам-то можешь определить, русский ли ты? Может быть, они хохлы, евреи, бульбаши или чухонцы какие-нибудь, разве в этом дело? Мало ли у кого как судьба сложится? Дедушка тебе и сейчас не препятствует хороводиться с какой-то там моей будущей мачехой и не допытывается, мол, русская ли она? И я не лезу. Ведь не мешаю?

– Знаешь, Ксюха, это натуральный шантаж! У нас с твоей мамой судьба не совсем хорошо сложилась, но это уже другая история.

– Пусть так, – затараторила девочка. – Но не ты же мне будешь мою половину по своим запросам подбирать?! Даже в прошловековые времена никакой домострой подобных поступков со стороны родителей не одобрял. Или я не права?

– Ты что, дочка, замуж собралась? – выпучил глаза Знатнов.

– Нет, конечно, – смутилась Ксюша. – Но Сашка тоже ко мне почему-то с открытой душой. Тем более он рискнул меня назавтра домой пригласить.

– Назавтра! – хором ахнули дед с отцом.

Виктор Васильевич давно уже тихонечко проник с балкона в комнату и с любопытством прислушивался к внучкиным откровениям. А прослышав о приглашении, не удержался – ахнул.

– Что вы всполошились? – захохотала девочка. – Сашка меня со своими родителями хочет просто познакомить. Что здесь плохого?

– С родителями? – хмыкнул дед. – Это ещё куда ни шло. Тем более мальчик – тёзка твоего отца.

– Вот именно! – торжественно подтвердила Ксюша. – Я горжусь папиным именем! Мне оно очень нравится.

– Хорошо, хорошо, – согласился Александр Викторович. – Мы с дедом отпускаем тебя. Но слишком долго не задерживайся. Договорились?

– О’кей! – радостно улыбнулась Ксюха.

– Опять ты «о’кейкаешь», – заворчал Виктор Васильевич. – У вас, молодых, скоро ничего русского в душе не останется.

– Да ладно тебе, – одёрнул его Александр Викторович. – Ты и меня так всё время «доставал». Что, особое удовольствие получаешь от нравоучений?

– Ну вас, – отмахнулся дед и снова ретировался на балкон, где любил читать в качалке.

На следующий день Виктор Васильевич остался дома один: Ксюха с утра отправилась в гости, а сын старшего Знатнова частенько хаживал по воскресеньям в старообрядческую церковь на Рогожской заставе.

Это стремление пообщаться с Высшими Силами появилось у Александра Викторовича с юных лет и никто не знал откуда. Сам Александр думал, что от тесного соприкосновения с русской историей. Ему посчастливилось самостоятельно откопать артефакты, относящиеся к семнадцатому веку, когда патриарх Никон устроил в стране гражданскую резню, казня и сжигая старообрядцев, не желающих принять нововведений, которые были навязаны русскому патриарху католической церковью. Патриарх Никон также узаконил в стране двоевластие, а двух медведей в одной берлоге никогда не было и не будет.

Тогда юный Александр настолько увлёкся проблемами старообрядчества, что стал постоянным прихожанином единственного истинного православного храма на Рогожской заставе. Тем более, старообрядцы старались сохранить православную апостольскую религию без своевольных человеческих искажений. Но, к счастью, в семье Знатновых каждый человек считался с ранних лет личностью, и взрослые не препятствовали серьёзным решениям юноши. А когда сын Виктора Васильевича повёз дочку к старцу Николаю Гурьянову в храм, приютившийся на острове в Псковском озере – это выглядело, как обычная деловая поездка.

Самому Виктору Васильевичу пришлось пройти жизненный путь через другую эпоху, где диалектический материализм и научный коммунизм властвовали над умами трудящихся. Что поделаешь, народ всегда достоин своих вождей. Но принуждать детей к чему-либо Знатнов считал недопустимым Пусть они сами выбирают свой путь, на то они и человеки, сотворённые по Образу и Подобию.

– И меня туда же потянуло, – буркнул Виктор Васильевич.

А, может, не зря потянуло?.. Ведь суть научного коммунизма сводится к тому лишь, что человек приходит ниоткуда и уходит в никуда, успев пожрать, поспать, погадить и померть. Четыре «П». Эвклидов квадрат. Или четыре стороны света!

Но Правда ли это – как отзвук возникает «пятым колесом» новое «П»? Ведь у госпожи Природы нет ничего бессмысленного, нереального. Взять хотя бы общеизвестный круговорот воды. И все остальные материальные вещи должны иметь свой круговорот, возможно тесно переплетаясь даже с мистикой.

– У них своя жизнь, пускай сами решают, – опять вслух промолвил Виктор Васильевич и потянулся за книжкой.

Но никакое чтиво сейчас в голову не лезло. Из-за Ксюхи? Вполне допустимо. Ведь у девочки должен же когда-нибудь появиться воздыхатель. Это тоже Природою предопределено, ибо у любой пташки должно быть два крыла, иначе она никогда не взлетит, тем более не запоёт.

Что же так неспокойно-то сегодня? Может, атмосферное давление пошаливает? Человек живёт надеждою, ибо она одна знает, как выбраться из непроходимого болота. Именно Надежда, а никакая не Кривая вместе с Нелёгкою, как поёт Высоцкий, знаменитый артист из нашумевшего театра на Таганке.

В прихожей стукнула дверь. Странно. Сын не мог ещё вернуться – служба не кончилась. Ксюша? Она вечно ключи дома забывает. Или не забыла?

Виктор Васильевич поспешил в прихожую и обнаружил любимую внучку. В первое мгновение он её не узнал: перед ним стояла маленькая, сгорбленная старушка.

– Ксюха! Что случилось? Что с тобой, девочка? – кинулся к ней Виктор Васильевич.

Та, ни слова не говоря, прошла в комнату, осторожно присела на диван и закрыла лицо руками, плечи у неё подозрительно дрогнули.

– Ксюха, успокойся, всё проходит, пройдёт и это, – дед присел возле неё и обнял за лечи.

– Так было написано на кольце царя Соломона? – подняла на него Ксюша полные слёз глаза.

– Да.

В следующую секунду Ксения задрожала всем телом, и девочку настиг шквал истерических рыданий. Она уткнулась деду в модную джинсовую жилетку, громко и безутешно всхлипывая. Виктор Васильевич гладил внучку по голове, говорил какие-то несусветные вещи, пытаясь успокоить.

Ксения постепенно затихла. Виктор Васильевич уложил девочку на диван, укрыл её пледом и, пододвинув стул, сел напротив. Потом осторожно заглянул ей в глаза.

– Так. А теперь рассказывай, что случилось, и кто тебя обидел?

– Ничего не случилось, – устало проговорила девочка. – Не надо никаких разборок и, пожалуйста, никаких советов.

– Так. Ты помнишь наш уговор на всю оставшуюся жизнь?

– Помню, – кивнула Ксюша.

– Мы с тобой договаривались рассказывать друг дружке обо всех и всяческих, особенно неадекватных происшествиях. Так?

Ксюша молча кивнула.

– В чём же дело? – настаивал дед. – Или ты разрыдалась просто так, потому что очень захотелось, давно не плакала в жилетку?

– Давно, – согласилась девочка.

– Не вынуждай меня заставлять тебя рассказывать о своих проблемах.

– Ой! И как это будет выглядеть? – Ксюша кисло улыбнулась сквозь ещё не высохшие слёзы.

– Рассказывай, тебе говорят!

– Ну, хорошо, – согласилась девочка. – Мы с Сашкой встретились в метро на Арбате. Они там недалеко живут. Потом пошли к ним.

– Сразу?

– Да. Почти, – кивнула Ксюша. – По дороге Сашка рассказывал, что нашим знакомством больше всего интересуется его мама. Типа, не успел приехать в Москву, уже какую-то девочку подцепил. Что, все москвички такие? Но я на это замечание не отреагировала, потому что Сашкину маму ещё не знала, а как мальчишки могут исказить родительские нравоучения, – факт давно известный.

– Ладно. Давай дальше, – нахмурился Виктор Васильевич.

– Дальше мы поднялись в лифте. Кстати, они тоже на десятом этаже живут. Дверь открыла Сашкина мама. Пока Сашка показывал мне квартиру и свою комнату, нас не трогали. Потом его родители позвали нас на кухню испить растворимый ячменный напиток.

– Чёрный?

– Нет. Но с запахом настоящего кофе. Последний писк моды. Разве это имеет значение?

– Не знаю, – задумчиво произнёс дед. – Но постарайся не упускать никаких деталей.

– Во-первых, – заартачилась Ксения, – сейчас просто невозможно с точностью восстановить весь разговор, потому что он не имел для меня особого смысла. А во-вторых, мне кажется, что важны решительные моменты, а не сваленные в кучу «важные» детали – этакий словоблудный винегрет.

– Продолжай.

– Я помню, Сашкина мама начала разговор издалека, мол, по всей России о столице ходят плохие известия, что Москва – сплошное гнездо потребления колбасы, мол, даже финскую «Салями» только в столице купить можно, не говоря уже о «Докторской» за два двадцать, что москвичи никого, кроме себя, не любят и на лимитчиков смотрят, как в Америке на негров. А я спросила её: «Зачем же вы сюда ехали?».

– И что она ответила? – поднял дед правую бровь.

Ксюша знала, дедушка поднимает бровь, только если решает какую-нибудь важную задачу, поэтому постаралась вспомнить как можно подробнее «политический» разговор с родителями мальчика.

– Она ничего существенного не сказала, – Ксюша задумчиво потёрла виски. – Просто перепрыгнула на стандартные шаблоны, мол, к сожалению, только в Москве можно получить толковое образование, только в Москве можно сделать приличную карьеру, только в Москве можно заработать нормальные деньги. И тут меня снова лукавый за язык потянул.

– Что ж ты сказала? – насторожился Виктор Васильевич.

– Да так, – смутилась девочка. – Сказала, что певец Александр Галич и Ленинградский писатель Сергей Довлатов в столице не показывались просто из принципа, что поэт Евгений Евтушенко заработал себе политический статус вовсе не в столице, и что-то ещё наговорила на предмет поклонения деньгам. Моё замечание вывело из себя Сашкину маму и она конкретно заявила, что желала бы видеть рядом со своим сыном девочку совсем другого плана, а не профурсетку московскую с неизвестно какими родителями. Между прочим, у них в Газпромстрое есть какая-то служба, по которой можно узнать всю подноготную человека. Это, вероятно, для того, чтобы лишний раз проверить поступающих к ним на работу. Так вот. Папа у меня, оказывается, нищий литератор, бесхребетный журналюга, позорящий Партию и самого Леонида Ильича, а ты, дедушка, далеко не Левша, а так, второразрядный конструктор эмалированных чайников. Надо сказать, Сашка меня предупреждал, что мамашка у него довольно строгая и что даже выгоняла его один раз из дому, чтобы подчинить, сломать. Я в эти россказни сначала не очень-то поверила. Выгнать ребёнка из дому, мне казалось, не способна никакая мать, будь она хоть четырежды ведьмой, но убедилась – Сашка не врёт!

– Она выгоняла его из дому? И как ты на это отреагировала? – поинтересовался Виктор Васильевич.

– Очень просто. – Ксюша на секунду замолчала, собираясь с мыслями. – Очень просто. Я успокоилась. Успокоилась почти совсем. Просто не знала, что такое затишье – перед страшной бурей. К счастью, буря меня настигла только дома.

– Вот и хорошо. Но дальше-то что? – не отставал дед.

– Я сказала, глядя ей прямо в глаза, что никакая любящая своего ребёнка мать, приехав в столицу, не отправится на Хитровку, чтобы выгодно обменять ребёнка, на финскую колбасу, тем более, не будет выгонять его из дому, чтобы он в московской подворотне проиграл родителей в карты беспризорникам и, вдобавок, обкурился анаши.

– Ты даёшь! – восхищённо посмотрел на неё дед. – Вся в папу!

– Видел бы ты её перекошенную рожу, – обрадовалась фундаментальной поддержке Ксюха. – Дальше я заявила, что вполне поняла бы её, если б она выдавала замуж дочь. Тогда зятя, несомненно, надо подбирать на свой вкус. Муж – мужем, а зятёк-то нужен! А тут – невестка! Ну, разве что дополнительная любовница мужу нужна. Значит, должна под рукой быть очень послушная и очень уважающая мнение взрослых девочка. Только вы Сашку забыли спросить: ему-то кто нужен и нужен ли вообще? Впечатление на них я, наверно, произвела. На Сашку – это точно. Потому что он сидел за столом, застеленным белоснежной скатертью, и лицо его по цвету ничем не отличалось от коленкора…

– Мы ещё долго обсуждали с Ксюшей, рухнувшую на её светлую голову проблему, – Виктор Васильевич внимательно смотрел в глаза Родиону. – Но уговорились: отцу ничего не рассказывать. Я об этом поведал по той простой причине, что насчёт вас я никакого обещания не давал. А рассказал потому, что Ксения у нас – девушка решительная. Очень решительная. Она никогда не врёт, и не рекомендую прибегать ко лжи. Не простит. Я её знаю. Поэтому никакого жениха у неё после Сашки больше не было.

– С чего вы решили, что я способен на ложь? – нахмурился Родион.

Он очень внимательно выслушал Виктора Васильевича и сейчас соображал, как совместить поступки юной девочки с нынешними. Но всё выстраивалось в любопытную цепочку уже сложившегося характера. И этот характер Родиона вполне устраивал. Вопрос в другом: устроит ли девушку характер офицера-пожарника, постоянно рискующего своей жизнью, постоянно живущего между домом и смертью? Что ни говори, а такое вытерпит не каждая женщина.

– О чём вы здесь секретничаете? – раздался Ксюшин голос.

Она показалась из ванны в таком же махровом белом длинном – до пят – халате с капюшоном. Но капюшон лежал на спине, а голова была закручена полотенцем на манер тюрбана. По комнате разлился неуловимый запах чистого женского тела. Ксюша уселась за стол и вопросительно взглянула на мужчин.

– Чего так сразу скисли? Или я помешала? – улыбнулась она. – Может, ещё дать вам время на обмывание моих косточек?

– Нет, нет! – дружно отозвались оба.

– А у меня работа для мужчин появилась, – Ксения разжала кулачок и положила на стол свой нательный крестик с цепочкой. – Я так усердно «мочалилась», что порвала цепочку. Кто из присутствующих способен починить?

– Я – пас, – Виктор Васильевич бодренько поднялся из-за стола. – Ребята, вам, поди, после башенных приключений поесть не мешало бы. Так я кой-чего приготовлю, а про путешествие ваше позже побеседуем. Всё хорошо кончилось, вот и ладно.

Чинить цепочку выпало на долю Родиона. Он попросил у Ксюши пинцет, пассатижи, маникюрные ножнички и занялся делом. Руки его, хоть и грубые, ловко справлялись с миниатюрной работой, а на прищуренном глазу не хватало разве что сильного увеличительного стекла, каким пользуются лишь часовых дел мастера да профессиональные ювелиры.

– Знаешь, перед тем как Антон прибыл за мной – любопытно, не правда ли? – моя цепь тоже порвалась. Но тот обрыв цепочки я связывал тогда с другим серьёзным жизненным происшествием. Однако твоя цепочка порвалась почти с такой же случайностью, как и у меня.

– Ничего случайного в этом не вижу, – пожала плечами Ксения. – Во всём есть своя закономерность.

– Я тоже так думаю, – кивнул Родион и застегнул на шее у девушки отремонтированную цепочку.

Дед на кухне гремел кастрюлями, а в комнате воцарилась тишина. Ксюша и Родион сидели за столом и просто смотрели друг другу в глаза.

– Вероятно, как мужчина, я должен тебя чем-то развлекать? – нарушил молчание Родион.

– Вовсе нет, – отозвалась девушка. – Мне с тобой и помолчать приятно, разве ты до сих пор ничего не понял?..

… и, словно блик на острие меча

рождается момент чудесной силы.

Мне хочется с тобою помолчать

о самом важном, нежном и красивом.

– Здорово! – восхищённо воскликнул Родион. – И я, кажется, догадываюсь, кто это написал.

– Кто же?

– Поэты цитируют обычно только себя. Угадал? – улыбнулся Родион.

– Каюсь, ты прав. Но, надеюсь, понял, что я тебя сегодня никуда не отпущу? Спать будешь на этом диване возле окна.

Ксюша встала, подошла к Родиону. Он непроизвольно тоже поднялся. Они оба впились друг в друга жадным поцелуем, как будто больше никогда не увидятся, а это – последний, прощальный, когда необходимо почувствовать и передать без слов всё то, чему никогда уже не будет ни места, ни времени.

– Знаешь, я, кажется, влюбился, – пробормотал Родион.

– Знаешь, – передразнила его Ксюха, – я, кажется, тоже.

Глава 8

Знатнова разбудил стук в дверь вагончика, в котором он отдыхал после долгого ночного сражения. На пороге стоял один из археологов в оранжевом, измазанным глиной комбинезоне, штанины на котором были заправлены в геологические сапоги. Хотя глина не очень проглядывалась на защитного цвета штормовке и оранжевом комбинезоне, но Александр Викторович непроизвольно поморщился. Нельзя сваливать на рабочую обстановку свою обычную неряшливость. Кстати, у Знатнова имелись такие же сапоги, штормовка и даже оранжевый комбинезон, но он не особо жаловал серьёзную обувь и спецодежду по сухой, можно сказать, жаркой погоде.

– Здрасьте, – кивнул Александру Викторовичу археолог. – Вас Константин Константинович просил зайти.

– Что ж он сам-то не зовёт. Вон его вагончик, в двух шагах отсюда.

– Он что-то в бумагах закопался, – пояснил рабочий. – Говорит, до вашего отъезда повидаться надо.

– А я куда-то отъезжаю? – удивился Знатнов.

– Мне что, – пожал плечами археолог. – Попросили вас позвать, я выполнил. Дальше уж сами выясняйте.

Археолог ушел. Знатнов ещё несколько минут постоял, озадаченно почёсывая макушку, потом решил – надо идти, причина, видимо, серьёзная, если Быструшкин человека прислал. Вагончик Быструшкина ничем не отличался от других, разве что перед самодельным крылечком по бокам были вкопаны два берёзовых столбика, на которых красовались огромные грибы: на левом – белый, на правом – подосиновик. Грибы, конечно, какой-то археолог выстругал из дерева. Но раскрашены они были так натурально, что тут же хотелось поверить в реальность грибов-гигантов.

На осторожный стук в косяк послышалось надсадное покашливание Константина Константиновича, и вскоре он сам показался в дверях.

– Заходи, Александр Викторович, заходи, – радушно пригласил он. – Я тут рабочего попросил за тобой сбегать, потому что поговорить надо перед отъездом, да и сам я расхворался немножечко.

– Серьёзное что-нибудь?

– Нет. Просто кашель старого курильщика покою не даёт.

– Так ведь ты же, вроде бы, курить-то бросил? – взглянул на хозяина вагончика гость. – Вернее, собирался бросать. Или мне показалось?

– Нет, Александр Викторович, не показалось, – покачал головой Быструшкин. – Только бросаю я уже не первый год, а никак от этой напасти избавиться не могу. Вон, даже старец Смарагд грозился помочь, да всё не выходит как-то.

– У старца? Не получается помочь тебе избавиться от отравы? – изумился Александр Викторович. – Что-то плохо верится.

– Не придирайся ты к словам, – огрызнулся Константин Константинович. – Скорее всего, не у него не получается, а я постоянно отбрыкиваюсь. Ищу, так сказать, пути отступления. Знаю, что надо бросать, знаю, что добром это не кончится, а вот сам себе помочь не могу. Так уж человек, наверно, устроен. Да ты проходи, проходи, а то встал на пороге, как сирота казанская.

– Не Казанская, а Московская, – ухмыльнулся Знатнов.

– Да, конечно, – Быструшкин потёр виски, отпил глоток какого-то взвару и снова обратился к гостю. – Известно ли тебе, что на Москве телебашня горела?

– Что!? Что горело!? – чуть не поперхнулся Знатнов.

– Останкинская телебашня.

– Господи! Да ведь я живу рядом! Надеюсь, не рухнула она? Потушили? И откуда сведения? Что вообще творится? У меня в Москве остались отец с Ксюхой. Они же рядом с телебашней!

– Тихо, тихо! Не гони волну, – попытался успокоить его Быструшкин. – Пожар ещё не полностью локализован, но опасности практически уже никакой. Нашёлся смелый человек, отключил там ретранслятор, а мы отсюда ему помогли. Так что, считай, спасли планету от вторженья сатанинского разума.

– Какого разума? Что ты городишь?

– Я же просил, не гони волну, – поморщился Быструшкин. – Всё идёт своим чередом. Все на своих местах. И вот тебе надо решить: поедешь ты в гости к Смарагду, или отложишь путешествие и помчишься в Москву, выяснять отношения с недогоревшей башней?

– С кем?!

– С Останкинской телебашней.

Константин Константинович пристально и совсем серьёзно смотрел на гостя, явно ожидая от него хоть какого-нибудь вразумительного ответа. Он присел за неструганый стол и принялся очищать лежащую тут же трубку от сгоревшего давно табака в стоявшую тут же пепельницу, смастерённую из черепахового панциря.

– Слушай, Константин Константинович, сможешь ты, наконец, мне рассказать что произошло, чем кончилось и кончилось ли?

– Вот это уже вопрос настоящего трезвого мужчины, – удовлетворённо кивнул Быструшкин. – Мне известно, что в воскресенье загорелась Останкинская телебашня…

– Но ведь она же целиком из бетона? Как же?..

– Так же! Не перебивай, пожалуйста, – цыкнул астроархеолог. – Итак, загорелась в воскресенье, тушить начали в понедельник и тушат до сих пор. Но сейчас опасности, по существу, никакой уже нет. Самое серьёзное сражение происходило в эту ночь. Среди электроники, напичканной в башню, вдруг из строя вышел один из военных ретрансляторов, передающих сигналы в космос в момент военной угрозы. То есть аппарат должен был передать команду «Ракетный залп!» и тем спровоцировать Третью Мировую войну, после которой, практически, никого из живых не осталось бы на этой планете. Ретранслятор принялся подавать команды самостоятельно, вышедши из-под контроля и никого уже не слушаясь. Автомат этот удалось отключить кому-то из пожарников. Как о нём стало известно? – я не знаю. Московские пожарники, считай, спасли Землю от Вселенского катаклизма. А мы в это время им помогали отсюда, уничтожив ядовитые спутники, готовые к отправлению команды ракетного залпа. Теперь ясно?

Глядя на ошарашенное лицо Знатнова, астроархеолог покачал головой, но добавлять к своим пояснениям ничего не стал. Информация должна сама достигнуть отдельных мозговых центров участника спасения планеты Знатнова и правильно разложиться на правильные полки. Помочь в этом Быструшкин уже не мог и просто ждал результатов.

Используя непроизвольно возникшую «минуту молчания», он полез в письменный ящик стола, достал оттуда какую-то карту, выполненную на пожелтевшем от времени пергаменте, и расстелил на столе.

Александр Викторович несколько минут сидел молча уставясь на черепаховую пепельницу, поставленную хозяином вагончика поверх карты, потом поднял глаза на Быструшкина. Во взгляде уже не было никакого смятения и ужаса перед случившимся. Всё-таки разум взял верх над неприхотливыми эмоциями.

– Сейчас опасности никакой?

– Совершенно, – подтвердил Константин Константинович. – Мы, русские, потрудились во славу в эту ночь. Знать бы только, кто те пожарные, которые стали нам виртуальными помощниками. Вот и узнаешь, когда в Москву вернёшься. Недаром у тебя фамилия – Знатнов. Значит, знать должен.

– Я никому ничего не должен, – огрызнулся Александр Викторович. – Скажи лучше, у тебя черепаховая пепельница тоже подножие пирамиды, только в твоём личном вагончике?

– Черепаха? – улыбнулся Быструшкин. – Заметил всё-таки? Значит, жить будешь.

Астроархеолог снова пододвинул к себе черепаховую пепельницу, взял недовычищенную трубку, острый металлический штырёк, утыканный жёсткой щетиной, и принялся за прерванную работу.

– Знаешь, – продолжил он интересующую обоих тему. – К черепахе с уважением относятся во многих странах. Маленькие черепашки водятся и у нас в Казахстанских степях. А большие давно облюбовали Китай.

– Опять Китай – поднял глаза Знатнов. – Опять китайские тайны?

– О! Именно из Китая распространилось по всему миру уважение к черепахе. Она до сих пор считается одним из самых важных, но тайных и зловещих духов Тянь-Шаня. Давным-давно черепаха открыла китайским мудрецам магический квадрат, где в особом порядке расположены цифры.

Быструшкин фломастером вывел на листе бумаги трёхмерный квадрат цифр и показал Знатнову. На него набор девяти знаков сначала не произвёл никакого впечатления. Но, слушая Быструшкина и внимательно всматриваясь в простой цифровой квадрат, Александр Викторович почувствовал приближение к любопытной таинственной занавеси, за которой может находиться не просто нечто сакраментальное, а исток настоящих истин:

4 9 2

3 5 7

8 1 6

– Всего их девять, – продолжил астроархеолог. – Только суммы чисел в столбцах, строчках и диагоналях всегда равна пятнадцати. Полтора десятка единиц стали для китайцев сакраментальным числом и в своё время сделали в стране духовно-материалистическую революцию.

– То есть?

– То есть толчок получило не только развитие технократии, как во многих других странах, а кое-что и посерьёзнее, – Быструшкин внимательно взглянул на собеседника и, убедившись в чём-то, удовлетворённо кивнул. – То есть, пользуясь числовым квадратом, китайцы, не знаю уж как, но узнали дорогу к овладению всем миром, только опять же человеческая жадность помешала. То есть, в Китае с давних времён известны, скажем, перемещение в нуль-пространстве или та же левитация. Слыхал?

– Знаешь, – задумчиво произнёс Александр Викторович, – слыхать я, конечно, слыхал, но до сих пор думал, что всё это лишь плод человеческого воображенья, то есть ОБС – одна баба сказала. И никак иначе. Потому что практически невозможно утаить какие-то достижения от человечества. А если это что-то является к тому же тайной, дарующей власть над живыми, то никакими силами, запретами, внушениями или замками не уберечь Божьего, либо сатанинского подарка от загребущих лап алчущих.

– О! Как мы высокопарны! – хохотнул Константин Константинович. – Ведь китайский мистический квадрат до сих пор известен не многим, хотя особой тайны из него никто никогда не делал. Здесь важна не только информация, что сумма цифр в любом направлении равна пятнадцати. В первую очередь важно то, как подходить к решению, казалось бы, самых обычных проблем. Важно, как воспринимать этот мир и нас с тобой, населяющих его. Ведь каждый человек – частица живого Космоса, то есть пока мы не научимся жить в любви, игнорируя ненависть, ничего из нашего места жительства хорошего не получится. Разве что общага, где «на сорок восемь комнаток всего одна уборная», как пел Высоцкий.

Но из арифметической логистики следует, например, что Россия впоследствии очень тесно сдружится с Китаем, а заодно и с Индией. Будущее всегда можно предсказать, исправить и просчитать, пользуясь тайнами науки. Здесь важно, как воспользоваться этим знанием, как не попасть впросак. Это касается каждого, живущего на планете. Каждого! Иначе…

Быструшкин безнадёжно махнул рукой, но продолжать не стал. Видимо, он давно хотел поделиться с кем-то своими соображениями, да пока ещё не отыскал нужные уши.

– Что, возможен даже летальный исход?

– Зря усмехаешься, Александр Викторович, – Быструшкин досадливо покачал головой. – В мире мистики не всё так просто и материально, как принято считать. Там любая реальность превращается в ирреальность и наоборот. Но всё же случались вещи очень даже непредсказуемые. Как думаешь, зачем китайцам нужна была стена?

– Говорят, для защиты от монголов и от диких сибирских варваров.

– Весь вопрос: кто с кем воевал? – астроархеолог сделал паузу. – Китайцы приезжали в Аркаим не воевать, а за знаниями. Потом вдруг отгородились, «испугавшись» десятка монгольских пастухов и бурятских охотников?

– Чингиз-хан был не таким уж пастухом. Или я ошибаюсь? – прищурился Знатнов. В своё время он перевернул не только Азию и Китай, но успел даже «приголубить» Индию.

– Стена в то время уже давно стояла, но толку от этого было чуть, – Быструшкин указал на расстеленную на столе карту, изображавшую Китай, Индию, Египет и всё северное пятно планеты вплоть до Ледовитого океана. Карта казалась старинной, поскольку выполнена была на пожелтевшем от времени пергаменте с поранившими его поверхность временными морщинами и заскорузлыми коричневыми крапинами.

– Вот как эта часть земли выглядела за несколько тысяч лет до Рождества Христова, – Константин Константинович разгладил рукой на столе пергамент. – Эта карта вернулась в Аркаим из того же Китая совсем недавно. А в Аркаиме умели писать за много, много лет раньше, чем, скажем, начали писать на глиняных дощечках шумеры и египтяне. Совсем недавно чуть ли не в пригороде Пекина Чжоу-Коутяне китайские археологи обнаружили останки древних людей, живших на Земле тридцать тысяч лет назад.

– Сколько? – глаза Знатнова округлились.

– Тридцать тысяч, – усмехнулся Быструшкин. – Человечество на земле появилось гораздо раньше и, по сути, Вторые Пришествия тоже были. Другое дело, что такие города, как Аркаим, несут в себе информацию прежних цивилизаций и являются действующими воротами в параллельные миры. Небезынтересно тебе узнать, что в Чжоу-Коутяне были обнаружены останки жителя Европы, тропиканки-меланезийки и ещё девочки эскимоски из здешних краёв? Вот откуда берёт своё начало китайская стена. Впрочем, не только стена, а и вся страна, вся мудрость, всё человеческое отношение к ближним. И тамошние мудрецы умели почитать своих предков, поэтому на этой карте нанесены знаки, объясняющие развитие человечества. Карта возвратилась на круги своя, то есть сюда, в Аркаим, для отметки новой временной вехи в развитии человечества.

– В чём же оно состоит? – Знатнов посмотрел собеседнику в глаза.

– Развитие зависит от каждого человека в частности, – назидательно произнёс Быструшкин. – А вот к предупреждениям из прошлого прислушиваться стоит, чтобы не получилось чего-то такого, о чём наши предки жалеют до сих пор.

Астроархеолог на несколько минут замолчал, сосредоточенно сдвинув брови. Знатнов ждал, решив не мешать ему собраться с мыслями. Наконец, Константин Константинович снова полез в ящик письменного стола, вытащил оттуда и развернул ещё какой-то папирус.

– Вот, – проговорил он, показывая на разложенную бумагу. – Вот копия перевода, сделанного с одного из египетских манускриптов: «Грязь по всей стране, нет человека, одеяние которого было бы белым в это время. Воистину: земля перевернулась как гончарный круг. Грабитель стал владельцем богатств; богач превратился в грабителя… Воистину: человек, ожесточившись сердцем, говорит, что если бы знал, где бог, то принёс бы ему жертву! Воистину: убивает человек братьев матери своей. Дороги обезлюдели, ибо на путях засады… Смотрите: всё приближается к гибели. Ремесленники не работают. Строители не строят. Чужие – враги страны – похитители её ремесла. Смотрите: тот, который собрал жатву, не получает её. Тот, который не пахал для себя, получает жатву». [18]

– Ты хочешь сказать, что опасения древних надо прикручивать к нашей эпохе? – усмехнулся Александр Викторович.

– Конечно! Если ты не чувствуешь предупреждения, посланного в Россию из глубокой древности, мне тебя жаль. И не стоит забывать слова Екклесиаста, – Быструшкин достал из своего бездонного ящика на сей раз книжицу, полистал её и продолжил: – Что пользы человеку от всех трудов его, которыми он трудится под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки!

Александр Викторович скептически покачал головой и возразил:

– Индусы и не только они называют наш век Калиюгой, веком разрухи и невоскрешения. Но не воскреснет только тот, кто в это не верит, для кого жизнь существует только в этом мире. Тебе ли не знать, что после Калиюги неизменно приходит эра Золотого века, как после ночи – утро, после зимы – весна? Просто надо научиться ждать начало новой жизни. И очень бы хотелось знать – из чего состоит наше будущее?

– Во всяком случае, не из войн, грабежей и убийств, – проворчал Константин Константинович. – Предпочитающие такую жизнь, останутся в прошлом. А вот удастся ли человеку развиваться иным путём – неизвестно никому.

Хотя наглядным примером может стать Смарагд Яхонтович и его народ. Ведь староверы давно уже приняли другой путь развития. Похоже, не прогадали: знают проходы через нуль-пространство и спокойно владеют левитацией. Но эти знания пришли в Россию вовсе не из Китая. Скорей всего – это тутошнее изобретение Ариев, спустившихся сюда из северной страны Арктиды. Она располагалась на четырёх архипелагах севера – оттуда и символ спаренной свастики.

А китайцы пытались уберечь сакраментальные тайны от египтян, но у них это не получилось. Стена не спасла, знаниями овладели шумеры, а от них всё перекочевало к египтянам. Вот как от наших мест крупицы развития проникли в другие страны, к другим людям и приняли другой облик.

– Постой-ка, Константин Константинович, – нахмурился Знатнов. – По твоим предположениям центр мира находится здесь? Не слишком ли смелое предположение?

– Вовсе нет, – Быструшкин снова старательно разгладил карту, лежащую на столе. – Россия, единственная страна, где пока свободно общаются мысль со словом и дело с разумом. Этот документ разъясняет многие ключевые моменты развития стран. Здесь жили русы, жили арии, а до них ещё Чудь. Посмотри, карта действительно объясняет развитие человечества. Из Аркаима в Индию, а потом в Скандинавию переселились арийцы. Известно, что арийцы почти всегда бешено рвалась к власти.

Это не какие-нибудь копи царя Соломона, а настоящая власть над всем миром. Недаром немцы в Великую Отечественную стремились сюда. Им нужна была именно эта карта и ещё кой-какие бумаги. Повторяю: власть над миром – это не золото, не пересчитывание монет с каплей пота на крючковатом носе. Это информация и контроль. Кто владеет информацией – владеет миром.

– Погоди, – прервал собеседника Знатнов. – Информацией сейчас может воспользоваться любой, хоть как-то владеющий компьютером. Для этого всего лишь надо выйти в «Интернет».

– Сейчас речь идёт не о той информации, которой забиты все компьютерные сети, поскольку она дозирована и зависит от интеллекта и морали тех, кто их заполняет и обслуживает. Истинная информация, убеждён, скрыта в самом человеке – в его подсознании, в трёх его ментальных оболочках.

В нынешнем расчётливом мире поумнее оказались те, кто пытался контролировать информацию. Но в жалких нынешних компьютерах могут быть только дозируемые чужими данные. Потому что властвовать над потоками человеческой крови – вот воистину сердечное желание чужих.

Именно в потоках крови заключается вся информация прошлого, будущего и желаемое исправление настоящего. Ведь только единственный поток течёт из прошлого в будущее. И ещё: биологическая энергия тела – тоже создаёт поля существования. Это вечное и навсегда обладание информацией жизни, которую несёт в себе кровь каждого человека. Только не получилось у них прорваться сюда, к нашей информации. На Сталинграде сломались.

– А не боишься здесь, в дырявом вагончике, хранить такой ценный документ? – спросил Знатнов, с любопытством разглядывая старинный пергамент. – Судя по всему, этот манускрипт поможет понять смысл власти и причину человеческого бытия.

– Именно так! Вот здесь и здесь, – Быструшкин показал на поля карты, испрещённые множеством хорошо сохранившихся печатных знаков на незнакомом языке, – отмечены довольно доходчиво основные правила овладения миром. Но, слава Богу, что язык этот не известен почти никому. Я же его расшифровал. И это тоже одна из наших побед, не хуже ночного сражения. Только ни один из чужих не должен знать об этом, иначе война неизбежна.

– Вот те раз, – всплеснул руками Александр Викторович. – Так я сейчас беседую с будущим императором мира. Если документ тобой расшифрован, и владелец у него – один, то предположение напрашивается очень простое.

– Ни мне, ни старцам не нужна власть, тем более в этом мире, – горько улыбнулся Константин Константинович. – Важно землю уберечь от Третьей Мировой.

– Ну, от войны, мне кажется, и так спрятаться не получится, – хмыкнул Знатнов. – Здесь важное место будет занимать объединение наций. Если, как ты предполагаешь, китайцы пойдут на создание коалиционного блока с Россией, то американцы сразу же зашевелятся. Для них такой блок – потеря власти над миром. И эти ребята приложат максимум усилий, чтобы помешать созданию такого союза. Если китайцы это уже поняли, то объединение неизбежно, а за ним и война.

– Мы оба приходим к мрачным логическим прогнозам, – произнёс с сожалением Константин Константинович. – Только ведь известно давно, что никогда, ни в одной войне победителей не было.

– Это знаешь ты, знаю я, но не знают американские архантропы, – Александр Викторович сцепил пальцы рук и на секунду задумался. – Вообще-то, мне кажется, Смарагд не просто так хочет пригласить меня в гости. Или я ошибаюсь?

– Нет, ничуть, – кивнул Быструшкин. – За староверами будущее. Ведь обособившись в непроходимых местах, они сумели сохранить крупицы знаний, предназначенных для развития человека на этой планете. Вот и сюда Смарагд пожаловал, чтобы избежать возникновения войны. Он предупредил также, что скоро ко мне гости пожалуют, чтобы мы начеку были.

– Какие гости?

– Ха! – заулыбался Константин Константинович. – Я уже говорил, что нынешний президент к нам собирается? Информация верна, так как её Смарагд сообщил. Старцы умеют в будущее заглядывать. Так вот. Чуть раньше намерены приехать чужие. У многих масонских организаций есть подозрение, что мы здесь доступ к мифическим кладам получили. Это реликтовое учение тамплиеров. Но самые сообразительные поняли: в Аркаиме – ключ к овладению всем миром. Здесь вход в Шамбалу, а не на горе Сумеру.

– Есть такая гора?

– Да, – кивнул Быструшкин. – Согласно атайским мифам, трижды острый пуп земли находится в центре священной горы Сумеру. Из него произрастает чудесный железный тополь. Енисейские остяки верили, что это отражение Полярной звезды. По преданиям через вершину горы можно проникнуть в высшие миры и обрести все степени просветления, то есть бессмертие, управление погодой, вплоть до уничтожения воздуха на всей планете. Китайцы издревле называют эту гору Куньлунь или дословно – «центр земли». Каждый в обители верховных владык может стать даже духом. У тех же китайцев, между прочим, существует поверье, что земля носит исключительно женское начало.

– Так оно и есть, – пожал плечами Знатнов. – Ведь даже имя планеты – Земля!..

– В Китае рассказывается немного по-другому: когда-то Верховный Духовный Вождь спустился с неба, вырвал из своей бороды пять волосинок, которые тут же превратились в пять чудесных красивых девушек. Первая призналась отцу, что больше всего хочет стать женщиной и рожать малышей, только ни за что не согласится жертвовать ради будущих детей ни своим свободным временем, ни удовольствиями, которые можно взять от жизни на земле. А если же её дети вырастут ворами, развратниками, убийцами и даже нелюдями, то матери это вовсе не должно касаться. Она дала детям жизнь, а как и на что её используют – это личное дело каждого ребёнка в отдельности.

Отец Вседержитель выслушал первую дочь, вздохнул и сказал, что имя у старшей будет Смерть, ибо кроме горя этому миру она ничего не сможет подарить.

Вторая с радостью сообщила Отцу, что её заветной мечтой является так же, как и у сестрицы, желание родить как можно больше детей. Разница меж сёстрами была только в том, что вторая хотела всё своё время, все силы, все знания и умения подарить детям, чтобы те научились жить на земле. «Ну и дурочка, – сразу же отозвалась Смерть, – ты отдашь им всю свою жизнь и душу, а взамен не получишь ничего».

«Что ж, – ответила ей сестра, – мне будет достаточно для радости знать, что мои дети живут хорошо и делают то, что должны сделать в этом мире».

Потом пришла очередь третьей сестрицы, которая призналась Отцу, что не хотела бы детей ни плохих, ни хороших. Лучше бы стать матерью всего сущего на Планете: что породила, то к ней и вернётся. Всевышний тут же окрестил дочку Матерью Сырой Землёй.

Четвёртая же попросила, чтобы Отец сделал её Огнём. Ведь с Огнём материя становится живой душой. Существует душа в Огне, существует Огонь в душе.

А пятая сестрица пожелала стать Водой, чтобы очищать и делать мудрым весь народ на планете. Притом Вода всегда может оградить от нападок отрицательных энергий.

Всевышний поместил Огонь, Землю и Воду в тела первых сестёр и те благополучно забеременели. Отец сказал сёстрам, что они станут прародительницами всего живого народа. Но сначала много будет рождаться злых людей, лишь несколько позже добрых станет больше. Только всё имеет свой конец и начало: возможность и умение умереть – это завоевание, без которого человечество не смогло бы существовать, потому что жертва равна Богу во всём. Земля, Вода и Огонь снова превратятся в прекрасных девушек. Но если опять захотят плодить людей, жителей планеты, то всё возобновится.

– М-да, – крякнул Знатнов. – История занимательная. Только вернёмся всё же к нашим баранам. Итак, ты мне советуешь отправиться в гости к старцу Смарагду? Почему же он сам меня не пригласит?

– Я же тебе говорил, – поморщился Быструшкин. – У них совсем другая жизнь и другие человеческие отношения. Ежели у нас принято приглашать или ждать пока пригласят, то у них напрашиваться в гости положено по мере надобности. Ведь тебе надо – не ему. Значит должен сам попроситься. Сможет взять – то обязательно возьмёт, а если же не сможет, то откажет сразу, не кривя душой. Вот тогда обижаться не следует. А если возьмёт – радуйся. Получишь то, чего не имеет пока никто на этой планете, и вряд ли в скором будущем заимеет. А мне привезёшь оттуда ключик, как открыть вход в Шамбалу.

– Погоди-ка, – нахмурился Знатнов. – Ты говорил, что брезгуешь властью. Так зачем же ключ от входа? Он действительно здесь? – не поверил Александр Викторович. – Где же он? Ты видел?

– Да, здесь, – кивнул Константин Константинович. – В той самой небольшой пирамиде, возле которой состоялся молебен энергетике планеты. Войти туда можно. В середине пирамида пуста, и там растёт деревце прямо из большого камня, из-под которого вытекают два ручья. Во всяком случае, на железный тополь тутошнее деревце никак не смахивает. Если это – центр мира, то слишком уж неказист. Но сам Заратустра когда-то говорил, что здесь родится Саошиант – Тот, кто принесёт в мир благо. Это будет в эпоху перехода Земли из созвездия Рыб в созвездие Водолея, то есть на рубеже эпох.

– А Заратустра здесь при чём?

– Как, ты не знаешь? – округлил глаза астроархеолог. – По всему миру пролетела новость, что профессор Государственного Лондонского университета Мэри Бэйс пришла к ошеломительному выводу: Заратустра жил и родился в азиатских степях к Востоку от Волги, на юге Урала, то есть здесь, в Аркаиме. Уже отмечено, что город даже в полуразрушенном состоянии хранит колоссальную энергию, которая в переломные моменты всегда посылается людям, предки которых – выходцы из этих мест. Так что именно тут увидел свет Заратустра из рода Спитамов, пророк первой всемирной религии, то есть веры. Потому что религия разъединяет людей, а вера объединяет. И здесь же находится первая из благих земель Чуди, Ариев и Русов. Это духовный центр всего арийского мира и России. Основанием исторического заключения профессору послужили исследования Жака Делиля, экспедиция которого работала здесь во времена Екатерины в поисках Ариан Вэджи. Французы искали место рождения Одина, а наткнулись на Аркаим.

– Неужели здесь действительно спрятан где-то вход в потерянный рай? – глаза Знатнова загорелись искренним интересом. – Если не потерянный, но до сих пор не найденный.

– А ты не думаешь, что люди были просто не готовы к знакомству с памятью прошлого. Ведь Уральские горы раньше назывались Рипейскими, – Константин Константинович поднял вверх указательный палец правой руки. – И название это было известно даже Ломоносову, Державину, Екатерине Великой. Ещё тогда не подвергалось сомнению, что Рипейские горы не разделяют, а соединяют Европу и Азию, как левое и правое полушарие в человеческой голове.

Так что меридиан Гринвича оказался совсем не там, где ему быть предназначено. Как раз поэтому люди рыщут по всей земле, разыскивая, кто потерянный рай, кто золото Маккены, кто сокровища Соломона, кто Атлантиду и Лемурию, а очень многие решения находятся совсем рядом и не подлежат исканиям. Надо только знать, как открыть вход в запредельные миры к запредельным знаниям и как их применять не для завоеваний, а для развития всего человечества.

А сейчас нам пора идти, Смарагд, я думаю, уже возле костра дожидается. Не будем испытывать терпение старца.

Знатнов с Быструшкиным вышли из вагончика и издалека увидели старца, подкидывающего в костёр поленья, разгорающиеся под котелком с водой.

Мужчины поспешили присоединиться к Смарагду и взяли на себя поварские обязанности. После молчаливой трапезы, Смарагд наконец-то изволил заметить своих сотрапезников и, допивая духмяный травяной настой, именуемый здесь «Степным чаем», сообщил:

– Се мирови имамы. Пора, братове, икос вознесть в нашенской храмовине. Я отбуду сей час.

Судя по тому, что Александр Викторович получил тычок в бок от Быструшкина, сидящего чуть сзади, наступила пора проситься к старцу в гости.

– Отче, – замялся Знатнов. – Отче, нельзя ли мне с вами?

– Занежне хотца? – улыбнулся старец.

– Ага, – кивнул Александр Викторович. – Ведь тех знаний, что в вашей храмовине, мне нигде уже не найти. А они так могут надобны бысть и мне и чуриле энтому, – Знатнов кивнул на астроархеолога, притаившегося за спиной, но от очередного тычка в бок тот воздержался. Только всё же недовольно заворчал. От Смарагда это не укрылось, он развеселился.

– Тогда в добрый час! Храни Господь рабов Твоих…, – Смарагд поимённо стал перечислять астроархеологов, работающих вместе с Быструшкиным на восстановлении Аркаима.

Знатнова поразил именно этот факт, потому что сам он провёл достаточно времени в обществе археологов, но до сих пор знал по имени не всех. Может быть, хватало того, что они сами его – московского гостя – знают?

Но, если старец считал нужным относиться с должным вниманием и уважением ко всем окружающим, значит, в этом есть определённый жизненный смысл. Ведь раньше люди действительно жили дружнее: например, медведковские или химкинские мужики знали, что случилось в Замосковоречье и наоборот. Даже царь-батюшка не боялся в народ запросто выходить, не заботясь об охране. А нынче: «…главный пастырь на Руси и тот с телохранителем…», вот поэтому и жизнь не ладится.

Тем временем, отец Смарагд закончил молебен и отправился к берегу Сынташты, сделав знак Александру Викторовичу следовать за собой.

Отец Смарагд остановился на берегу реки в позе оранты. Этот символ молитвы сохранился на Руси с давних пор – стояние перед Богом, можно даже не в храме, с поднятыми вверх руками. Значит, Смарагд просил прямой помощи у Бога. При этом он принялся что-то бормотать, но явно не молитву. Вскоре Знатнов стал различать слова:

Стрибу, Стрибу, подобрей,

На крупчатку нам повей,

На крупчатку да на дерть,

А без тебя людям смерть!

Повей Стрибу нам из неба,

Треба нам на завтра хлеба!

И среди зелёных звёзд

Положи хрустальный мост!

Только старец закончил своё заклинание, как откуда ни возьмись, налетел сгусток колючего, но не холодного ветра. Раздался даже звон серебряного колокольчика – этот звук хранит свирепый Самум, готовый порезвиться в Сахаре. А здесь, над речкой, образовалось маленькое, облачко, постепенно разрастающееся в молочный клубящийся шар. Увеличиваясь в объёме, шар превращался в зеркальную ёлочную игрушку огромных размеров.

Зеркальный шар завис над водами реки, и откуда-то из его глубин на берег к ногам старца стала опускаться лестница, напоминающая эскалатор метрополитена. Только это сооружение не было похоже на челюсти беззубой старухи, утробно проглатывающие ступеньки эскалатора. Наоборот, лестница, уходящая в туманное Зазеркалье, словно приглашала пройти по ней в потусторонний мир.

Существует поверье: когда-то обитатели Зазеркалья могли свободно переходить в наш мир и обратно, но однажды им запретили это делать, поскольку они сеяли смуту в нашем мире. Теперь сущности Зазеркалья способны лишь повторять движения и облик человека, но никак не вмешиваться в его жизнь. И всё же любое зеркало забирает частицу души человеческой. Оно как бы скрывает в себе двойника, аккумулирующую негативную информацию о своём отражении.

Недаром же зеркало закрывают, когда в доме умирает человек. Это чтобы доппельгангер [19] не проник в наш мир и не поселился в мёртвом теле. Поэтому издревле на Руси было принято следить за чистотой зеркал, и не позволялось девушкам долго вертеться перед зеркалом, поскольку оно могло превратить человека в бездушную куклу, забрав его душу зеркальному двойнику. Это же зеркало не отражало ничего! Шар зеркала был каким-то туманным, готовым очиститься в любую секунду, но вот только когда?

Смарагд снова подал знак Знатнову, и первый ступил на хрустальную лестницу. По мере приближения к матовому зеркалу, старца окутывал такой же искрящийся белёсый туман.

Знатнов с некоторой опаской тоже ступил на лестницу. Она оказалась твёрдой и под каблуками даже тихохонько позванивала. Смарагд уже скрылся в зазеркалье, и Александр Викторович прибавил прыти, чтоб не отстать, не зависнуть где-нибудь в межвременье. Скоро вокруг ничего не стало видно кроме клубящегося искристо-молочного тумана. Но, судя по тому, что узкая дорожка под ногами никуда не пропадала, надо было идти дальше. Любой путь кончается, Значит, тропинка эта должна привести куда-то.

Вдруг туман резко рассеялся, будто упал вниз и растёкся лужицей по земле. Знатнов очутился у какого-то предгорья. Перед ним по крутому склону вверх убегала тропинка. Старца нигде видно не было, но Александр Викторович чётко понял: надо подняться вверх по обрывистой тропке к видневшемуся в скале пещерному провалу. Так он и сделал.

Тропинка, сначала относительно пологая, всё круче задиралась вверх. Уже из-под сапог Знатнова срывались вниз камушки, но никакого камнепада не предвиделось. Наконец Александр Викторович преодолел кручу и взобрался на площадку, которая представляла собой удобное место перед входом в пещеру.

Знатнов огляделся. Внизу, недалеко от скалистой, покрытой кустарником кручи, протекала речка. Впрочем, к ней вряд ли можно было применить термин – протекала, поскольку до краёв была полна топляками. Видимо, где-то в верховьях существовал крупный лесоповал, спиленные деревья очищали от веток и сплавляли вниз по реке. Невысушенное дерево никак не хотело сплавляться и благополучно тонуло, а почистить русло, видимо, уже было некому.

Александр Викторович, оглянувшись ещё раз вокруг и нигде не обнаружив ушедшего вперёд старца, решил заглянуть в пещеру, поскольку это был единственный путь, открывшийся ему после перехода по лестнице. Тем более, что лестница и туманное облако сразу пропали, так что назад пути не было.

В каком мире, измерении, веке он сейчас находился – оставалось пока неясным. Природа ничего подсказать не могла, хотя горные склоны везде были укутаны зелёнными травяными перинами, густо пробивающимися сквозь них могучими кедрачами, вековыми соснами и даже вездесущим вересником.

Лес успокаивал, убаюкивал. Но тропка здесь была единственная – в пещеру, как своеобразная подсказка. Помнится, Быструшкин говорил, что старообрядцы нашли в горах свое, неведомое никому, место и ведут там совершенно обособленную жизнь, игнорируя земные войны, склоки, раздоры, борьбу за власть.

Может быть, через пещеру действительно можно попасть в царство соседей, до сих пор не пускающих к себе никого? Интересно, они живут в нашем мире или параллельном, спасаясь от чужих?

Александр Викторович перекрестился, выдохнул зачем-то воздух и нырнул в пещерный лаз. Сразу со всех сторон свалилась темнота. Сзади ещё пробивался яркий солнечный свет, но любая пещера – царство злобных горных духов, а так же гномов, не терпящих солнца. Гномам, возможно, фонарики вовсе не нужны были, а вот как Знатнову не заблудиться в потёмках без фонарика? Но ни о каком фонарике он до сих пор, конечно, не думал. Ведь дорожка перед ним была только одна! Значит…

Вдруг откуда-то спереди донёсся то ли хрип, то ли вопль, перемешанный с человечьим хрипом:

– Хабибуллин! Мочи козла! Этот не должен уйти!

Тут же из темноты на Знатнова бросилось нечто чёрное, узловатое. Александр Викторович инстинктивно сжался. Это его и спасло. Напавшее на него животное чем-то пыталось ударить, поскольку над головой Знатнова раздался свист рассекаемого воздуха. Задуматься о том, что рассекало пещерный воздух, не было ни времени, ни желания. Александр Викторович просто ударил чёрный сгусток, вслепую куда придётся, вложив в удар всю силу, на какую был способен. Кулак погрузился в плотную, упругую и явно живую биологическую массу.

Раздался хруст, будто сломалась сухая деревянная жердь или треснула кость.

– Хабибуллин… падла…

Впереди в темноте что-то звучно шлёпнулось на базальтовый пол пещеры. Но сзади появился ещё один нападающий. Знатнов почувствовал его спиной. Он прыгнул в сторону, сжался и попытался выпрямиться, обернувшись лицом к неприятелю. Но опоздал всего лишь на десятую долю секунды. Этого нападавшему оказалось достаточно. Пещерный воздух содрогнулся под тем же рассекающим свистом, и на голову Знатнова обрушился страшный удар.

Свет померк, хотя в пещерном «предбаннике» его и так почти не было. Теряя сознание, Знатнов всё же успел подумать: удалось ли старцу увернуться от охотников за головами? Если здесь была засада, то, как всем остальным староверам удаётся ускользать от нападающих?.. Но, если войнушки-ладушки, значит, никакое это не царство теней…

Глава 9

– А ты вовсе недаром меня встретил, – глаза у Ксюши сверкали удивительным внутренним огнём, таким же сверкает штормовая волна, грозовая туча или же сумасшедшая ледяная метель. Именно этот блеск выдаёт неуёмную силу стихии, либо душевной бури.

На этот взгляд Родион давно уже обратил внимание – каждый раз внутреннее пламя, таящееся в глубине души девушки, пронизывало его, будто огненная вспышка во время пожара. Но с ней он чувствовал себя совсем не так, как в экстремальных ситуациях. Вместе с Ксюшей приходило спокойствие, уверенность. Даже не просто уверенность, а убежденность, что рядом с ней Родион никогда не сделает никаких досадных промахов или ошибок.

Интуитивно чувствовалось, что в душе девушки таится огромная сила, способная дотла выжечь сознание мужчины. Но как ни странно, Родиону хотелось верить и доверять этому огню. Он знал, что тут бояться нечего, что здесь – часть того мира, который ждёт его уже давно, как настоящего хозяина, а не гостя.

Каждый человек в борьбе с самим собой уничтожает образ. Возможность выражать себя в необычных ситуациях – это, по большому счёту, борьба с собственными комплексами. И в такой необыкновенной борьбе любой запросто может погибнуть, может исчезнуть бесследно.

А Ксюшин огонь полыхал энергией победы над всеми внутренними и внешними комплексами. Причём, победа могла быть вовсе не растаптыванием или загонкой под каблук чего-либо. Победа могла выражаться и в умении умереть.

Возможность и умение умереть – это тоже особое завоевание, без которого человечество не смогло бы существовать. Человек получает жизнь и приходит в этот мир только тогда, когда согласится на будущую смерть, потому что настоящая жертва равна Богу во всём.

Когда Родион понял эту истину, то понял также, что действительно недаром встретил Ксюшу на своём жизненном пути. И неслучайно они оказали особое внимание друг другу, когда их дороги неожиданно пересеклись.

– Я не думаю, что ты об этом пожалеешь когда-нибудь, – продолжила Ксюша начатый разговор. – Каждый человек получает заслуженное, остальные остаются холостыми.

– Чего? – ошалело переспросил Родион.

– Только не думай, что я тебя хочу в ЗАГС затащить, – взглянула на него Ксения. – Это исключено. Ни мужчина женщину, ни наоборот, никогда не удержит какими-то чернильными штампами или «любовью в законе». Если нами и будет сделан выбор, то исключительно по собственной воле.

– А если я тебя в церковь под венец потащу? – выпалил Родион и тут же испугался.

Ксения снова внимательно посмотрела на него, потом отвернулась и принялась усиленно разглядывать танцующие в соседнем зале ресторанные пары. Каждой девушке важен именно этот долгожданный миг.

Она может долгие годы переносить беззаветную любовь бабушек и дедушек, беспрестанную воркотню пап и мам, зависть братишек, сестрёнок или сверстников. Но в один из самых главных дней своей жизни она вдруг поймёт, что с Неба было послано только для неё одной то существо, признающееся ей в любви и готовое ради неё на любые рыцарские подвиги.

– А ты можешь исполнить моё желание? – глаза Ксении озорно блеснули.

– Любое и даже сию секунду!

– Тогда встань на уши, – снова улыбнулась девушка.

– На уши? – озадаченно переспросил Родион.

– Мне не надо Луну с неба, не надо убивать дракона, не надо мешок тугриков. Просто встань на уши. Сможешь?

Растерянность Родиона стала проходить: он наморщил лоб, что-то соображая и прикидывая. Потом покопавшись у себя в карманах, вытащил блокнот, пару авторучек. Затем, что-то придумав, Родион быстро вырвал из блокнота пару листков чистой бумаги и, скрывая от Ксюши, принялся делать какие-то зарисовки. Потом бросил листки на пол. Ксения увидела два изящно изображённых уха, под которыми красовались надписи: «правое» и «левое». Родион следил за выражением её лица и когда понял, что девушка прочла надписи, встал своими лакированными туфлями на оба рисунка.

– Желание дамы для меня – закон! – скромно потупившись, произнёс капитан.

Ксюха залилась восторженным смехом и захлопала в ладоши.

– Молодец! Именно такой выдумщик мне и нужен, если только…

– Что «если только»? – тут же переспросил Родион.

– …если только я ему буду нужна.

Взгляд девушки не отрывался от глаз капитана, и Родион понял, что она примет без обиды любой ответ, но только немедленно.

– Конечно, нужна, – глаза Родиона непроизвольно увлажнились. – Ты ещё в этом сомневалась?

Ресторан, с заманчивым названием «Краб-хауз» был воистину живописен и необыкновенен. Может быть, из-за этой особенности Родиону захотелось пригласить Ксюшу именно сюда. Об оригинальной «столовке», недавно открытой возле Манежной, он слышал и раньше благодаря широкой рекламе, передаваемой исключительно по «сарафанному радио». Так что в посетителях недостатка не было. Проблему создавали цены: здешние блюда стоили вдвое, а то и втрое дороже, чем в остальных московских ресторанах. Зато нигде нельзя было найти то, что запросто подавали здесь.

Некоторые кушанья готовили прямо на глазах у заказчика. Это ничуть не шокировало публику. Наоборот, новшество легко вписалось в ресторанный быт, поскольку многие из владельцев дорогих ресторанов по достоинству оценили новшество и начали вводить всякие «прибамбасы» в своих заведениях, стараясь поразить и переманить уважаемую публику.

Ксюша согласилась посетить диковинную ресторацию, и была поражена не меньше своего кавалера. На втором этаже, куда они поднялись, прямо в полу красовались два проточных бассейна с перекинутыми над ними деревянными мостиками. В одном бассейне шныряли хищные мурены, в другом валялась на островке парочка настоящих живых кайманов.

Девушка, увидев такое, непроизвольно схватила за рукав своего спутника. Во всяком случае, она не ожидала увидеть экзотики в таком количестве, но хозяева оригинального кабачка, видимо, твёрдо решили всегда удивлять посетителей.

Уединение влюблённой пары нарушил подоспевший официант. Ксюша, не теряя времени, углубилась в мудрёное морское меню. Ей нравилось здесь всё, особенно названия блюд.

– А что вот это – «Хвост дьявола», – подняла она на официанта искромётные глаза.

Тот, вероятно, тоже заметил необычный огонёк во взгляде посетительницы и непроизвольно передёрнул плечами.

– Знаете, я сам его ещё не пробовал этой рыбы, но говорят, блюдо из неё получается восхитительное, – пояснил официант. – Причём, готовить будут прямо у вас на глазах.

– Это как?

– Очень просто, – официант позволил себе улыбнуться. – Прямо сюда подвезут стол с расположенной на нём горелкой. «Хвост дьявола» извлекается из прозрачной кастрюльки. Печётся у вас на глазах, укладывается в тарелку и подаётся к столу.

– Ой! Я его хочу! – Ксюша посмотрела вопросительно на Родиона. – Можно?

– Это самое дорогое наше блюдо, – посчитал нужным предупредить официант. – Но, уверен, вы останетесь довольны.

– Любезный, – прервал его Родион, – мы ведь не торговаться сюда приехали.

Скажите-ка лучше, что это за «Монетка Св. Петра»?

– Эта рыбка водится только возле северного берега Сицилии, – официант сделал неопределённый пасс рукой в воздухе. – Говорят, что Святой Пётр держал монетку в вытянутой руке, и тень от неё падала на морскую гладь, где в это время лежала на боку рыбка. Тень монетки навсегда отпечаталась на боку рыбки, и она получила впоследствии это имя.

– Надеюсь, её приготовят на обычной плите?

– Да, конечно.

– Тогда моей даме продемонстрируйте поджаривание «хвоста», а мне будет достаточно рыбки Святого Петра.

Официант улыбнулся, но поклонился и несколько раздумчиво добавил:

– Я бы рекомендовал предварить основные блюда оригинальным шашлыком из морепродуктов.

– Такое бывает? – удивилась Ксюша.

– Ещё как, – оживился официант. – На шампурах очень быстро поджариваются тонкие ломтики осьминога, тигровой акулы, кита, омара, Карибского угря, Тихоокеанского окуня и ещё десятка два кусочков различных рыб. Подаётся блюдо быстро под морскую капусту под соусом Марешаль вместе с языками пресноводного карпа. Всё это – предварительная закуска к обеду под выдержанный Шардене.

– Впечатляет, – несколько озадаченно произнёс Родион. – Знаете, мы очарованы вашим consommé impromptu [20] и безоговорочно согласны. А что у вас здесь с танцами?

– Как видите, музыка играет почти постоянно, – кивнул официант на соседний зал. – Там, в центре экзотических прудов площадка, специально оборудованная для танцев. Танцуете, сколько душе угодно… Причём, для гостей у нас поёт восходящая звезда Московской эстрады, певец и композитор Сергей Светлов.

– Музыка и песни у нас подобраны такие, что никаких меломанов не огорчит.

– Это любопытно, – отметил Родион. – Я полагаю, какой-нибудь напиток, сок и мороженное с фруктами вы подберёте нам на свой вкус?

– Хорошо, – официант сделал у себя пометку в блокноте и отправился выполнять заказ.

Над пустым ещё столом повисла краткая пауза. Некоторые посетители уже танцевали, отдаваясь приятной музыке, подавая заманчивый пример. В это время на сцену вышел молодой, элегантно одетый певец и под ресторанными сводами разлился его чистый голос, ещё не испорченный мишурой, славой и громкими выступлениями:

Я приду на рассвете, лишь растают снега,

и заплещется ветер о круты берега.

И запросится песня, словно птица, на взлёт.

Я приду, я воскресну, только солнце взойдёт…

– Пойдём потанцуем? – осторожно предложила Ксюша. – Песня удивительная. Такое навряд ли услышишь на московских попсовых танцплощадках.

Для Рожнова это оборачивалось проблемой: танцевать давно ни с кем не приходилось, и он боялся опозориться. Последний раз сие событие произошло на собственной свадьбе с уже бывшей женой.

На свадебном сейшене Татьяна устроила для уходящего в Лету девичества профессиональное танго с театральным выходом. Что её муж не умеет танцевать, не заметил почти никто из гостей, поскольку невеста овладела всеобщим вниманием. Впрочем, завладеть вниманием окружающих, было для Татьяны смыслом, целью и даже принципом жизни.

Свадебный танец она исполняла намного лучше обычных невест, поскольку увлекалась танцами всю свою сознательную жизнь. В детстве их танцевальную группу даже одарили гастрольной поездкой по забугорным странам. А сейчас заполученный муж играл в данной ситуации только ненавязчивую фурнитуру бразильского танго.

Тогда Татьяна показала всем, на что она способна. А стоило ли показывать, когда к семейной жизни она была практически не готова? Или просто для многих женщин полиандрия [21] – смысл жизни? Так не стоит ли для наших капризных дамочек официально на депутатских уровнях принять закон полиандрии? Ведь ни в одной стране ещё не существовало мужских гаремов, а у нас будет!

Возможность переплюнуть братанов-американов, упускать нельзя! Никак нельзя!

В тот раз танцевальное неумение Родиона деликатно не было замечено, а сейчас? Ну, как он ей ноги отдавит, или такого плясуна просто поднимут на смех? Ксюша, будто догадавшись о его сомнениях, пришла на выручку:

– Проблема с танцами? Не смущайся. Я тоже не умею, даже не училась никогда танцевать, но… очень хочется.

– Что ж, – подыграл Родион. – Если женщина хо-о-очет…

Они, взявшись за руки, прошли по деревянному горбатому мостику, соединяющему танцевальный зал с обеденными островками, и присоединились к танцующим. Длинное вечернее платье Ксении отливало завораживающей синевой, было идеально пригнано к фигуре и сшито без лишней помпезности.

Особую причёску для такого случая девушка не делала, но волосы её пахли сеном, морской свежестью утреннего бриза и горько-сладким берёзовым соком. От смешения ароматов у Рожнова закружилась голова, и он сам не заметил, как нырнул с головой в этот пьяный океан. А любая женщина сильна вовсе не красотой, воспитанностью, макияжем, вкусом и так далее. Настоящая женщина сильна запахом своего тела. И то, как она умеет подать собственный аромат, служит ей для покорения не только сердец, но и умов.

Ксюша улыбнулась, ощущая свою власть над мужчиной. Тем более таким, который приходил иногда ночами, неумело поглаживал, тревожа и ожидая ответной ласки… Как же долго пришлось ждать его!!

Ксения почувствовала, что Родион именно тот, из её одиноких снов и мечтаний, ещё там, в Останкинской телебашне. Скорее всего, боялась поверить своим ощущениям, догадкам, надеждам. Но Родион долго не сопротивлялся. И Ксюша не сопротивлялась. Вернее, оба они ничуть не сопротивлялись попасть друг другу в плен. И сейчас они танцевали красивый блюз с удивительной лёгкостью, с увлечением, с чувственной самоотдачей.

Ксюша снова нечаянно взглянула в глаза своего избранника, и снова по телу пробежали непрошеные волнительные мурашки. Может быть, любовь и является самым опасным заболеванием человека: Ксюша прислушивалась к своим чувствам осторожно, можно сказать, с оглядкой. Но когда поняла, что без них, этих удивительных ощущений остальная жизнь теряет всякий смысл, кинулась в сладостную прорубь с головой, не оглядываясь, не оставляя никаких мостов для отступления.

Она верила и знала, что вызвала в сердце Родиона точно такие же чувства. Что этому мужчине можно доверять и довериться.

Родион тоже приглядывался к неожиданно появившейся на его пути неординарной женщине. С одной стороны доставала боль утраты: всё-таки семью потерять – не копейку обронить! Это мгновенно переродилось в осторожные отношения с женщинами, но возникшая настороженность ещё не успела превратиться в ненависть.

Что говорить, женоненавистники очень часто возникают именно из-за таких вот изменчивых коллизий.

Но нашу новую парочку подобные жизненные перипетии не касались и вряд ли коснутся, поскольку оба нашли друг в друге то, что искали, без чего не может сложиться никакая семья. Оба в который раз принюхивались к новому состоянию, осматривались, оглядывались и по-щенячьи радовались. А если люди научатся дарить только радость, то жизнь всей планеты мгновенно исправится – это закон жизни, закон природы.

Первым танцем для них стала песня Сергея Светлова «Рассвет». Родион вспомнил, что официант обещал совершенную музыку без каких-либо проходных и шаблонных мелодий, но именно эта песня понравилась обоим. Тем более, что для Родиона и Ксении эта песня прозвучала как первый танец встретившихся сердец и создавала удивительную неповторимость жизни.

С молодых лет Родион мечтал встретить ту, которая станет настоящей его половиной. А Ксения станет? Сумеет? И он сам сумеет ли стать для неё долгожданным любящим мужем? Ведь ожегшись на молоке – на воду дуют. Но счастья хочется всем, только никто не знает – где оно? какое? придёт ли? и стоит ли искать?

Тем не менее, танец получался без излишних неуклюжих телодвижений и наступаний на ноги. Оказывается, чтобы получался танцевальный дуэт, необходимо всего лишь чувствовать партнёра.

– Ксюша, не обидишься, если задам вопрос? – прошептал девушке на ушко Родион.

Та от неожиданности вздрогнула, но, не задумываясь, ответила:

– Конечно, нет! Спрашивай.

– Просто я хотел узнать… хотел узнать, почему ты такая?

– Какая? – удивилась Ксения.

– Ну, скажем, не такая, как все? Необыкновенная, с очень необычным женским характером? – осмелел Родион. – Ведь девяносто девять процентов девушек совсем другие! И по уму, и поведению, и по интересам, даже по разговорам…

– Ага, понятно, – кивнула Ксения. – Я – прелесть что такое и вообще недевственно чиста – это мне понятно. Сразу могу огорчить, ты не первый задаёшь подобный вопрос.

– Не первый? – насторожился Рожнов.

– Ага, – снова кивнула Ксюша. – Не первый. Но не подумай, у меня никого нет, и не было. Просто подобными вопросами меня замучили папа и дедушка. В их интерпретации это звучит примерно так: «Что ты себе думаешь? Почему не такая, как все? Ведь уже не маленькая, не хочешь подумать о будущем?».

Я терпела, терпела, да однажды им обоим и выдала, чтоб отстали или хотя бы оставили в покое:

– Я взрослая и пора устраивать жизнь? – спросила я. – Что вы имеете в виду? Подцепить мужчину, выйти замуж, нарожать кучу детей, взять на себя квартирно-кухонные вопросы? Обсуждать с соседками цены на картошку, огурцы и скотское поведение её мужа-пьяницы? Если в один прекрасный момент я приду к такому выводу, и приму как данность. Я смирюсь с этим, а это будет смертью, настоящим отречением от жизни, от себя живого ради только того, что все так делают. Вы этого хотите? Но я не из стада баранов, не из толпы зомбированных послушников. Пусть дура! Пусть идиотка! Но это я – настоящая, а не такая, как благополучные «все».

Папа с дедушкой растерялись, но навсегда оставили меня в покое. Меня это вполне устраивало. А ты? Хочешь ли услышать ответ на свой вопросик?

– Не очень, – мотнул головой Родион. – Ты мне нужна, какая есть. Не больше, не меньше. Только… – Родион на секунду замешкался, пытаясь взглянуть Ксюше в глаза, но на этот раз у него ничего не получилось. Ксения была рядом, запах её тела кружил голову, и совсем не хотелось нарушать эту идиллию. Чувствуя, что девушка вот-вот задаст встречный вопрос, капитан по своей армейской привычке решил сразу же сжечь мосты.

– …только, – продолжил он. – У меня есть небольшая проблема.

Ксюша чуть отстранилась от него, мимолётно улыбнулась:

– И как же её зовут?

– Кого? – растерялся Родион.

– Проблему, – снова улыбнулась Ксения. – У мужчины, к тому же офицера, проблема может быть только одна – женщина. А я очень ревнивая и не хочу тебя ни с кем делить. Ну, так как же её зовут?

– Татьяна.

– Татьяна? – нахмурила брови Ксюша. – Имя хорошее, доброе. Но его владелица, похоже, не такая уж добрая. Так?

– Может быть, она добрая, только в её понятии это выглядит несколько диковато, а я жить в дерьме просто не желаю.

– Всё понятно, – кивнула Ксюша. – Татьяна изменила и попалась на месте преступления. Любовь в куски, карета набок, а кони в небо унеслись. Измена – старо, как мир. Но если ты её любишь, зачем я тебе?

– Кто сказал «любишь»? – тут же взъерепенился Родион. – Я жил до сих пор с ней, надеясь, что всё как-то сладится, утрясётся, всё будет путём, как у всех. Только какой же тут путь? В полиандрию? В добропорядочную «шведскую семейку»? Благодарю покорно.

– Планы у Кутузова были воистину наполеоновские, – усмехнулась Ксюша. – А вдруг и я такая же? Ведь мужики любят козырнуть фразой, мол, у всех женщин мозги расположены не выше гениталий. Так? И когда у женщины происходит несварение мозгов от несвежих новостей, она, как слепой котёнок, тыкается везде носом, ища путь к пропитанию. Представь, что я такая же, обычная, с несварением мозгов. Зачем же мне рушить наполеоновские планы?

– Ты не такая, – убеждённо сказал Родион. – Это я раньше, как котёнок, тыкался носом в несвежую шерсть этого мира, пытаясь обустроить свою жизнь, и доверился той, которая как раз вышла на охоту: кто попадётся.

– И я такая же. Вышла на охоту: кто попадётся, а тут подранок ползёт! Как же его не добить? Жалко ведь.

– Ты не такая, – прищурился Родион. – Я чувствую. Я тебе верю. Вернее, хочется верить. Просто пришло понимание. Я понял, что сейчас рядом со мной именно та женщина, которую мечтал встретить, которая сможет меня понять, которую сам смогу понять, ну, и… В общем, много чего пришло в голову в самый критический момент.

– Какой?! – ахнула Ксюша. – Неужели у мужчин бывают критические дни или моменты?

– Критический. Острый. Экстремальный, – принялся перечислять капитан. – В общем, как хочешь назови, но за несколько секунд до перехода в потусторонний мир, нас посещает обычно госпожа Истина. Вспомни Останкино. Ведь мы были на грани взрыва… в общем, на грани ухода в небытие.

– Огонь Останкино нас соединил, – Ксюша попыталась переменить тему. – А у тебя какая природная стихия по Зодиаку?

– Именно огонь, – обрадовался Родион. – Я в августе родился. Так что с лёгкой руки китайцев – Огненный Лев или Львиный Огонь – это уж как понравится.

– Не знаю, китайцы ли это заметили, – глубокомысленно заметила Ксюша. – Только мудрецы испокон веков утверждают, что огнём проверяют золото, золотом – женщину, а женщиной – мужчину.

– Ты готова меня испытать? – усмехнулся Родион.

– Вообще-то я – Вода, но тоже легче воздуха, – подыграла ему Ксюша. – Есть опасность погашения. Не боишься?

– Вода легче воздуха?! Ты соображаешь, что говоришь? – проворчал Родион, не обращая внимания на угрозу потушения бурным потоком воды.

– Соображаю, – усмехнулась Ксения. – Послушай, огонь легче воздуха и совершенно иная инстанция. Не воздух помогает огненному существованию, а просто обязан слушаться огненных повелений. Ведь при большом лесном пожаре среди дыма никакого кислорода отыскать просто-таки невозможно. Там только углекислый газ. Однако огонь не думает потухать. Наоборот, такие пожары до сих пор наводят ужас и не только на зверей. Как профессиональному пожарному, тебе должно быть это известно.

Рожнов утвердительно кивнул, и Ксения продолжила:

– Так вот. Огонь, хоть и недоступный, но более интересен человеку. Наверно, по своей недоступности. А вода – вон она: литрами, океанами, дождями и не кусается к тому же, как огонь. Но тот же дождь падает на землю откуда-то сверху, из атмосферы. Как же он там держится, если тяжелее воздуха? Ведь вода парит над землёй даже в кристаллическом состоянии и не слушается силы притяжения планеты. И только достигнув критической концентрации, вода обрушивается на землю. Так что и огонь, и вода значительно легче воздуха и о том, как они соединяются, я много думала раньше.

Взглянув на озадаченное лицо пожарника, девушка мило улыбнулась:

– Как здорово! Я тебя в одно мгновенье заболтала! Но подожди, песня кончилась, и я попробую договориться с тутошним певцом об одном одолжении.

Ксения оставила ничего не понимающего Родиона недалеко от сцены, а сама поднялась на подмостки. После недолгого упрашивания певца, Ксения подошла к микрофону, а Сергей Светлов объявил посетителям:

– Дорогие друзья! Сейчас перед вами выступит, скажем так, непрофессиональная певица Ксения. Правда, посетители у нас не выступают, это первый случай. Но Ксении очень хочется сделать музыкальный подарок своему любимому в собственном исполнении. Я посчитал, что даме можно уступить в таком случае! Итак, поприветствуйте Ксению!

Родион услышал от столов дружные жидкие аплодисменты. Сергей Светлов принялся аккомпанировать самодеятельной певице на гитаре, а Ксюша, глядя на Родиона большими влажными глазами, запела:

– Не люби меня, милый, я твоя не надолго,

я твоя до исхода этих солнечных дней.

Не люби меня, милый. Это бес толку. Только,

это долгие годы без тепла и огней.

Не люби меня, милый, я ничьею не стану,

и погасну как отзвук, как тоска журавлей.

Но сегодня, мой милый, доверяйся обману

этих глаз, этих рук, этой ласки моей…

Не люби, не люби, не люби меня, милый.

Не люби, не люби, не люби меня, милый.

Не люби, не люби, не люби меня, милый.

Не люби, не люби, не люби меня…

Надо сказать, Рожнов стоял перед сценой просто ошарашенный. Но от ресторанных столиков раздались на этот раз действительно дружные аплодисменты. И было за что. Ксюшин голос, поддержанный музыкальным сопровождением, выдал на суд зрителей довольно неординарную песню и новая певица, сходя со сцены, была вознаграждена зрительскими симпатиями.

– Что скажешь? – Ксения вопросительно заглядывала в глаза капитану. – Ты стоишь так, как будто на расстреле возле каменной стены.

– Почти так и есть, – кивнул Родион. – Своим талантом ты меня добила, и я готов сдаться на милость победителя. Но только почему – не люби?..

– Считай, что это для красного словца, – засмеялась девушка. – Пойдём за стол. Тем более что к нам уже повара в гости пожаловали.

Между оконной витриной и стеклянной стеной аквариума, где приютился их столик, стоял повар в настоящем классическом колпаке с жаровней на колёсах и поджидал посетителей, пожелавших откушать «Хвост дьявола».

Ксюха и Родион перебежали через мостик и, оказавшись радом с поджидавшим их итальянским поваром, извинились за своё недолгое отсутствие.

– Да чего уж там, – на чистом русском заговорил тот и принялся ворожить над походной жаровней.

Зрелище было воистину удивительным. Повар снял стеклянные колпаки с нескольких маленьких кастрюлек, отправил их на полку под жаровней, зажёг огонь, вспыхнувший каким-то голубым пламенем, сделал над ним несколько колдовских пассов, и принялся доставать откуда-то из железных недр жаровни приготовленные для жаркого «прибамбасы». Потом из одной открытой кастрюльки ловко выудил здоровенный кусок рыбы, плюхнул его на стеклянную сковородку, попутно посыпая будущее жаркое приправами, поливая соусами и бормоча при этом что-то под нос.

Наконец, кушанье для Ксении было уже изготовлено и подано. Повар откланялся и укатил жаровню в свою поварскую берлогу.

Вечер разгорался. Среди столиков откуда-то возникла парочка клоунов, потом их сменили скрипачи. Парочка выкидывала скоморошьи прибаутки, чудом дожившие до наших времён. Ресторанная публика охотно смеялась, поощряя артистов аплодисментами.

Вечер удался на славу. Только всё когда-нибудь кончается, и Родион с Ксюшей, плотно поужинав, не дожидаясь закрытия заведения, решили отбыть восвояси. Правда, ни она, ни он не знали, где находятся эти свояси, и всё же пора было уходить.

Выйдя на улицу, Родион принялся ловить попутку или на худой конец такси.

Ксюша стояла рядом, прильнув к плечу спутника. Вдруг прямо перед ними резко притормозила зелёная «Мазда». Стекло задней дверцы машины опустилось.

Оттуда показалась рука с зажатым в ней довольно большим пистолетом, нацеленным Родиону в грудь.

Ксюша инстинктивно кинулась в пространство между машиной и капитаном. Тут же раздался выстрел. Ксения успела увидеть «Мазду», рванувшую с места происшествия, услышать крик Родиона, больше похожий на свирепое рычание льва, и потеряла сознанье.

Родион успел подхватить девушку – сработала молниеносная реакция капитана.

Дальше – как в калейдоскопе суматохи и хаоса: крики людей, визг тормозов, менты, размахивающие оружием, и взявшаяся откуда-то «Скорая помощь»…

Всё это Родион перебирал в сознании, покидая место преступления в милицейской машине: служивые согласились подвезти его к приёмному отделению Склифосовского на Сухаревку.

Предварительный анализ происшедшего ничего не дал. По милицейскому запросу был получен ответ, что Ксюша – в операционной, что она жива, но в сознание так и не пришла. Именно сейчас ей уже должны сделать операцию по извлечению пули. Родион выстраивал множество разных предположений, но так ничего толком сообразить не смог: кому понадобилось покушение? Кому он помешал настолько, что физическое устранение – единственное решение чьей-то проблемы?

Вопросы громоздились один на другой безответно и беспросветно.

И если бы не Ксюша… Ксюша заслонила его от пули!..

Стоп! Может, это именно на неё совершалось покушение?

Глупость какая!.. Неужели женщина-журналистка насобирала столько грехов, тянущих на негласный смертный приговор?

Значит – он, капитан Рожнов? Кому он перебежал дорогу, и необходимо было убрать свидетеля?

И что же всё-таки в этой долбаной стране делается – никуда не ступить, не проехать, всюду либо менты, либо мафия, либо чеченцы, либо чужие, либо киллеры… Каждой твари по паре, и все страдают непереносимой, невыразимой любовью к ближнему.

И вдруг, как иллюстрация к жизни в посткоммунистической России откуда-то из-под пространства прозвучал чистый голос Ксении:

– Не люби, не люби, не люби меня, милый…

Родион съёжился и оглянулся. Но в тесном ментовском «козлике» можно было увидеть только решётки на окнах и невозмутимый затылок шофёра.

Милицейская машина свернула в Грохольский переулок и затормозила возле приёмного отделения. Дальше Рожнов отправился сам и вскоре узнал, что операция закончилась успешно, что Ксения – в реанимационной палате. Врач, проводивший операцию, был ещё на месте и через несколько минут вышел в коридор.

– Вы родственник раненой? – первым делом спросил доктор.

– Да…, – неуверенно ответил Родион.

– Так родственник или нет?

– Я – муж Ксении. Что с ней?

– Муж? Это меняет дело, – доктор внимательно смотрел на Родиона. – С ней пока что всё терпимо. Вы в момент выстрела были вместе?

– Конечно, – кивнул капитан. – Стреляли, собственно, не в неё. Ксюша закрыла меня своим телом. Пуля попала ей в грудь… дальше я всё помню сумбурно…

– А что милиция говорит?

– «Разборка полётов» не состоялась, потому что я ничего толкового сказать не могу, они тоже… Завели дело, сюда меня подвезли – вот пока всё, что мне известно.

– Вы случайно мистикой не увлекаетесь? – неожиданно задал вопрос доктор. – С эзотерикой не знакомы? Или, скажем, с шаманизмом?

– Зачем? – не понял Рожнов. – Я офицер. Капитан. И никакой мистикой, шаманизмом, колдовством и прочей белибердой не занимался. Понятия не имею.

– Вы так считаете? – доктор как-то странно посмотрел на офицера. – Знаете, чем в вас стреляли?

Он вытащил из кармана халата маленькую коробочку, повертел её в руках и, наконец, осторожно открыл крышку. Там лежала блестящая пуля. «Девять граммов в сердце…», как поётся в одной песне. Ничего в этом кусочке металла необыкновенного не было, разве что блеск придавал ей какую-то необычность, и для девяти грамм она была довольно большой. Она походила, скорее всего, на охотничий жакан.

– В вас стреляли серебряной пулей, – доктор внимательно следил за реакцией собеседника. – Подобными пулями испокон веков стреляли только в определённых людей. То есть…

Доктор на минуту замялся, подбирая, видимо, более мягкие слова для объяснения. Но Родион догадался, кое-что о вампирах, вурдалаках, упырях, оборотнях и прочей нечисти он всё-таки слышал. В нечисть положено было стрелять только серебряной пулей, либо пригвоздить осиновым колом.

– То есть, – подхватил Родион, – вы можете сказать, что стреляли в нелюдя?.. Предположение, конечно, довольно смелое!

– Бросьте ерунду пороть! – досадливо отмахнулся врач. – Дело совсем не в вас, а в покушавшихся. Они, похоже, верят во всякую чертовщину. Поэтому и припасли серебряную пулю, да ещё и весом в двадцать граммов. Не мешало бы об этом следователю сообщить. Хотя…

– Хотя, – перебил Рожнов. – Для любого следователя это не аргумент, а, скорее всего, довесок к совершённому покушению. Не примет он такое во внимание.

Даже в дело не внесёт. Это я вам, как «сапог», говорю, потому что всю жизнь – в армии и всякого навидался.

– Прекрасно, – удовлетворённо кивнул доктор. – Вы чётко отдаёте себе отчёт, что такие убийства абы кто совершать не будет. Дело, на мой взгляд, серьёзное, хотя и нельзя его назвать неразрешимым.

– Согласен.

– Вот и славно, – обрадовался доктор. – Сейчас здесь вам всё равно делать нечего. Приезжайте утром. Я буду ждать вас и сообщу, как дела у нашей подстреленной. А вам советую съездить к одному человеку, который владеет всякой информацией по поводу таких вот убийств. Это мой близкий родственник Анатолий Силыч.

– Анатолий Силыч?.. Но… сейчас ночь. Ведь не ехать же к нему ночью?

– Почему нет? – глаза доктора задорно блеснули. – Он уже ждёт.

– Меня? – ахнул Родион.

Доктор внимательно посмотрел на Родиона:

– Это мой двоюродный брат. И я, увидев серебряную пулю, сразу ему позвонил. Он сейчас в нетерпении, жаждет побеседовать лично с вами. К тому же, я на дежурстве. А вы до утра свободны. Так что вот ключи от моей машины, вот адрес, и чтоб через две секунды я вас больше не видел.

– Так вы тоже Силыч? – не утерпел Рожнов.

– Нет. Мы чуток помельче – Яншин Дмитрий Викторович. Годится?

– Вполне, – согласился Родион, забирая ключи и клочок бумаги с адресом. – Утром мне во сколько быть здесь?

– Жду вас к восьми. Всего доброго.

Глава 10

Сонная Москва кидалась под колёса «Жигулёнка» лентой Садового кольца и Кутузовского проспекта, постепенно переходящего в Можайское шоссе. На трассе в ночной час было пусто. Даже всегда запруженная Рублёвка порадовала свободой. Рядом с ней и находилась улица Ельнинская. Свернув с Рублёвки около метро «Молодёжная», капитан быстро отыскал нужный поворот и помчался по ночной неширокой улице к дому четырнадцать. Большинство «исторических строений» были в этих местах достопамятными «хрущёбами», но, ежели Лужков свои Кунцевские лужки пока не перестраивает, значит, ещё не все памятники и не всем Петрам в столице воздвигнуты.

Квартира сорок девять обнаружилась на третьем этаже. Её Родион вычислил ещё с улицы по ярким, приветливо ждущим гостей окнам. Правда, не одна эта квартира ещё не спала, но сорок девятую капитан угадал сразу.

На пороге гостя встретил плотный крепкий мужчина, одетый только в короткие, но широкие джинсы. Такие «кальсоны», а-ля-Джинс, были сейчас модны, особенно среди молодёжи. Анатолий Силыч по виду никак не относился к поколению недорослей, но, может быть, он в душе был молод? Хозяин пригласил гостя в комнату сразу, так как в хрущёбских прихожих развернуться было практически невозможно. Разве что при очень большом желании. Но раньше в таких квартирах, то есть на кухнях таких квартир, молодость оставили Окуджава, Высоцкий, Галич, Визбор… Много их было, а будут ли ещё в американизированной Москве?

Хотелось верить, что будут. Ведь Россия всегда славилась великолепными умами и удивительными талантами. Только с правителями со времён исторического материализма становится всё хуже и хуже. Достаточно вспомнить, как последний Генеральный Секретарь Михаил Меченый подписал договор о повсеместном разоружении, подсунутый Бушем Старшим на Мальте. Этот договор, по сути, был настоящей капитуляцией, поскольку американские архантропы разоружаться вовсе не думали, а вот за Россией следили в четыре глаза. За ним последовал Первый Президент, не расстающийся со стаканом спиртного. А его последыш, не успев прийти к власти, первым делом узаконил «законную» продажу ресурсов страны заинтересованному Западу. Но, может, и о нём на небесах позаботятся. Недаром царствование нового Президента ознаменовалось потопленной атомной подводной лодкой и пожаром Останкинской телебашни. Известно ведь, что ничего случайного не случается. Вспомнили о русичах на небесах. Остаётся только ждать: вот приедет барин, барин нам поможет.

– Бобков, – с порога отрекомендовался Анатолий Силыч. – Мне братан уже сообщил о вашем приезде.

– Дмитрий Викторович говорил, что вы владеете какой-то информацией, – счёл нужным объяснить незапланированный ночной визит Родион, – вот я и заглянул к вам, на ночь глядя.

– Ничего, что я встречаю гостей по-домашнему? – извинился Бобков.

– Всё нормально, – успокоил Рожнов. – Я и сам выгляжу сейчас, наверно, довольно мрачно. Как у нас говорят – попал в непонятку.

– «У нас» – это где?

– В пожарном подразделении ПАСС ГУВД. Я капитан пожарной службы.

– Понятно, – кивнул хозяин. – А я – мориман. Оттрубил, как положено, четыре годика и прямо с флота, по дембелю, был завербован на Байконур, потому что там оказались нужны такие, как я.

– На Космодроме? – уточнил Рожнов.

– Конечно. Именно там мне пришлось впервые познакомиться с мистической казуистикой этого мира. Да и братишка мой во Вьетнаме кое-чего нахватался.

– Чего? – не понял капитан.

– Так, – уклонился Анатолий Силыч. – Похоже, братишка вам ничего не сообщил, или не счёл нужным?

– Вероятно, просто не успел, – заступился за доктора Родион.

– Вечно он наводит тень на плетень, – проворчал Бобков. – Он во Вьетнаме нахватался мегалитических знаний и на Тибете тоже, а сказать об этом – язык не поворачивается.

– Да о чём сказать-то? – терял терпение Рожнов. – Было покушение. Пуля попала в грудь моей подруге. Весь вопрос: кому это нужно?

– В общем, так, – остановил его Бобков. – Давайте-ка кофе выпьем, иначе у нас никакого разговору не получится. Не против?

Офицер с удовольствием согласился, потому как чашечка кофе, тем более, после всего перенесённого никак не оказалась бы лишней. Пока хозяин квартиры возился с мельницей, заправлял внушительную серебряную турку кофейной начинкой с добавкой перца, корицы и отправился варить кофе на кухню, Родион окинул взглядом «хрущёбное жилище».

Первое, что бросалось в глаза, – одетая на глобус бескозырка с надписью на ленточке «Морчасти погранвойск». Надо же! Бывший пограничник, да ещё к тому же мориман! Глобус стоял на серванте, набитом хрустальной посудой и не представляющим особого интереса, а вот рядом с ним, ловко маскируясь под мебель, примостился на фундаментальной станине миниатюрный, но настоящий токарно-слесарный станок.

Возможно, это ещё можно было как-то воспринять, только у окна, рядом с письменным столом стоял какой-то электронный ящик с моргающими на пластиковой панели разноцветными лампочками, а иногда даже издающий тихий умиротворяющий благоутробный звук. Поскольку Рожнов немного интересовался электроникой, то мигающие лампочки под неусыпным вниманием рычащего аппарата не оставили его равнодушным.

Однако, никаких ассоциаций таинственный «ящик» в памяти Родиона не вызвал. Впрочем, сейчас уже много чего понавыдумывали, за всем не уследишь. Или, может быть, прибор вообще местного изготовления? Тогда и гадать бессмысленно.

Сам прибор был подключён к компьютеру, значит, имел выход в «Интернет».

Собственно, что это значит? Ровным счётом ничего. С компьютерами в наше время совместимы почти все электронные приборы, поскольку компьютерная сеть прочно оплела уже всю планету.

– Тоже электроникой интересуетесь? – в комнату заглянул хозяин. – Это моё изобретение. Прибор даже названия ещё не имеет. А коротко его можно окрестить «Психотропный диагност».

– Какой?! – глаза у Родиона полезли на лоб.

– Психотропный, – улыбнулся хозяин. – Пусть вас это слово не пугает. Вам самому через полчасика придётся познакомиться с этой ласковой гильотиной.

– Гильотиной? Зачем?

– Затем, что в вас стреляли. Под пулю попала ваша дама сердца, но стреляли-то в вас?! Значит, надо «отрубать» вам голову, то есть вашу память, а уже потом из этого внутреннего месива вытаскивать необходимые нам артефакты. Собственно, хотите ли вы разобраться в своём происшествии?

– Да, – кивнул капитан. – Неужели прибор может показать или нарисовать на экране убийцу?

– Нарисовать не может, а вот абрис или фоторобот может получиться запросто, – Бобков указал на монитор. – Прямо здесь будут очерчены абрисы или контурные фигуры нескольких человек, с которыми вольно или невольно вас когда-то сталкивала злодейка-судьба. Но изображены будут только те, кто относится или относился к вам недоброжелательно. По контурным изображениям надо будет определить человека.

Это могла не зафиксировать ваша память, а вот подсознание ничем не подкупишь, оно работает совершенно самостоятельно. Причём, опасность может исходить от человека, которого вы совсем не подозреваете. Но с этим чуть позже разберёмся. Вы как к мнёве относитесь?

– Мнёве? – ошарашено переспросил Родион. – Я не знаю что это?

– Не знаете? – в свою очередь удивился хозяин. – Ничего не знаете о наших Мнёвниках, бывшей государевой вотчине?

Его гость растеряно покачал головой.

– Тоже мне, москвич, а о городе своём ничего не знает, – проворчал хозяин. – Терехово, Нижние и Верхние Мнёвники стали государевой вотчиной не просто так «за здорово живёшь». У нас каждое место имеет свою древнюю историю, и москвичи никогда не назвали бы свою родину плохим именем.

– Что? – не понял Рожнов.

– Ничего, – отмахнулся Бобков. – Это я так, словоблудничаю немного. Но в подмосковных Мнёвниках рыбари так умели отваривать налимовую уху к царскому столу, что многие только за это были боярским статусом от самодержца пожалованы. А у меня как раз уха из налимчиков – мнёва, то есть. Может, составите компанию?

Видя, что гость ещё не может оценить столь неожиданное предложение, Анатолий Силыч решил его молчание принять за безоговорочное согласие и снова отправился на кухню, только на этот раз уже за дожидающейся там ухой.

Родион ещё не успел проголодаться, но отказаться от угощения счёл неудобным. Хозяин прикатил из кухни столик на колёсиках, где в самом центре красовалась пузатая супница с выглядывающей из неё ручкой поварёшки. Сбоку от супницы примостились в неглубоких тарелочках малосольные огурчики, фаршированные крабом оливки, свежие помидоры вперемешку с зеленью и дольками маринованного чеснока.

Увидев на столике такое изобилие, Родион ещё сильнее растерялся. Похоже, в этом доме никогда не знали понятий – завтрак, обед, ужин, – а трапезничали когда заблагорассудится.

– Иногда ночью перекусить бывает довольно пользительно, – подтвердил Анатолий Силыч. – Тем более, на пустое брюхо, не хватит духа.

На что должен быть потрачен дух полного брюха, хозяин скромно умолчал.

Разлив по тарелкам уху, сразу пленившую гостя соблазнительными запахами, Бобков вынул из посудного серванта графинчик красного вина и подал к столу.

– Красное вино к такой ухе очень кстати, – хозяин полувопросительно взглянул на гостя. – Это даже Пушкин повторял неоднократно.

– При вас? – наконец очнулся гость.

– К сожалению, не при мне, но посоветовал обязательно пить красное, можете мне поверить, – ухмыльнулся хозяин.

Следующие несколько минут оба новых знакомых провели молча, так как усердно налегали на мнёву. Варево действительно оказалось необычным. Во всяком случае, Родион сначала просто из вежливости проглотил несколько ложек юшки, но быстро увлёкся. Даже несколько притупилась острота от пережитого им недавно покушения, ранения Ксюши, милицейских мытарств, больницы Склифосовского и прочих вечерних приключений.

– Кстати, вы пулю с собой захватить не забыли? – вернул гостя к настоящему Анатолий Силыч. – Признаться, очень хотелось бы взглянуть, при помощи чего вас собирались отправить на тот свет.

– Да, конечно, – кивнул Родион и передал хозяину квартиры коробочку с пулей. Тот открыл крышку, вынул пулю и долго вертел перед глазами. Потом вытащил откуда-то мощное увеличительное стекло и принялся внимательно рассматривать кусочек металла. Брезгливо хмыкнув, он снова положил пулю в коробочку, но не вернул капитану, а положил на рабочий стол рядом с компьютером.

Пока гость с хозяином лакомились налимьей ухой, в квартире стояла неприхотливая тишина. Но Бобков всё же решил нарушить затянувшееся безмолвие.

– Я тут Пушкина помянул, а знаете, что он тоже серебряной пулей застрелен был?

– Нет, – Родион навострил уши, чувствуя, что сейчас услышит кой-какие любопытные факты, позабытые историей. – А что, Пушкина тоже в упыри записали? Ведь серебряными пулями, говорят, стреляли только в нелюдей. Или я не прав?

– Всё было немного не так, – рассеянно начал Анатолий Силыч. – Пушкин попал в Дантеса, попал прямо в грудь, но пуля отскочила, как будто под мундиром француза была непробиваемая кольчуга. Дантес же утверждал, что пуля срикошетила от мундирной пуговицы. Правда, потом Дантес переменил свои показания и принялся утверждать, будто ранен в руку. Но я хочу вас спросить, много ли вы видели пуговиц, способных отразить полёт свинца, весом в двадцать граммов?

– Похоже, пуля должна была вдавить подвернувшуюся на пути пуговицу во французские рёбра? – предположил Родион.

– Именно, – кивнул Бобков. – Даже никакая кольчуга не выдержала бы такой выстрел. А Пушкин был прострелен серебряной пулей. Причём, пистолет Дантеса бесследно исчез и объявился, только когда Мартынов стрелял в Лермонтова.

Михаил Юрьевич погиб от такой же серебряной пули, выпущенной Мартыновым, а пистолет опять исчез. И это – артефакт, представляете? Я недаром рассматривал так внимательно предназначенный вам кусочек металла, потому что калибр довольно необычный – тридцать второй охотничьего ружья. Но стреляли из пистолета.

– Из такого же, как в Пушкина и Лермонтова?

– Или из того же, – хозяин сделал паузу, чтоб до Родиона дошло сказанное.

Рожнов несколько минут пытался проглотить полученную информацию, но у него это явно плохо получалось. Капитан с недоверием взглянул на Анатолия Силыча, мол, нашёл свободные уши и метёт пургу. Лишь противные холодные мурашки забегали всё-таки по позвоночнику, не спрашивая разрешения у капитана.

– Хорошо, – попытался уточнить Рожнов, – Пушкин, Лермонтов – это мировые величины, понятное дело. Но я-то здесь причём? Никому дорогу старался не перебегать, просто не в моих правилах. Никаких особенных врагов пока ещё не нажил. Откуда же…

– Не было – будут, – перебил его Бобков. – Во всяком случае, что уже есть – мне ясно, как Божий день. Сейчас вас продиагностируем и получим какие-нибудь логические результаты, а по ним сделаем ещё умозаключения, а по тем ещё… В общем, откроем «Код да Винчи».

– Что? – не понял Родион.

– «Код да Винчи», – не моргнув, повторил хозяин. – В Америке сейчас мода писать и читать романы с поисками таинственных ключей, служащих для разгадок таких же таинственных ребусов. Но все тайны разгадывают смелые, умные и мужественные масонские братья. Ведь только одним масонам подвластна логистика, философия, сногсшибательные умозаключения, решение любых сложных проблем и прочие любомудрые фокусы. А ежели ты не масон и даже не сочувствующий – ничего у тебя не получится.

Пушкин участвовал в масонском движении – жил, писал, любил… а захотел избавиться от ненавязчиво навязанной дружбы – получил пулю. То же самое с императором Павлом I произошло: стал гроссмейстером ордена розенкрейцеров! был посвящен в самый высший тридцать третий градус! узнал, наконец, какое блаженство ожидает Россию, ежели в стране разрешить повсеместное масонство. Узнал! И после этого стал выметать метлой поганой сатанинскую нечисть, за что и поплатился жизнью. Но это уже совсем другая история.

– Масоны? Что же я им такого сделал? Даже заграницей ни разу не был. Тут что-то не так, вы явно преувеличиваете. И зачем масонам Россия? Давно уже те же братаны-американы утверждают, что наша страна должна быть и оставаться кладовой природного сырья, что русский народ годится только для навозных работ в коровниках. Ну, разве что, ещё для охраны коровников какие-нибудь отморозки понадобятся.

– Вот именно! – сделал ударение на этом слове хозяин. – Вот именно! Со времён сожжения Жака де Молэ масоны открыто вступили в борьбу с человечеством. И Россия у них – поперёк горла!

– А они что, не человеки?

– Это мы для них нелюди, поэтому и стреляют серебряными пулями, – уточнил Анатолий Силыч. – За любого убитого русского башковитого парня или, скажем, деградировавшего под парами водки и героина, на всю жизнь обеспечивают содержанием. Тот же Дантес приехал в Россию нищим, а уехал довольно-таки состоятельным и пребывал в достатке всю оставшуюся жизнь, хвастаясь соседям, что самолично застрелил русского поэта.

– Ну, дела, – не сдавался Родион. – История насчитывает сотни тысяч людей мощного интеллекта, создателей, подвижников. Что ж они все были безоговорочными масонами?

– Некоторые про масонов даже не слыхали никогда, – усмехнулся Бобков. – Но тем понадобилось вбить каждому в голову, что без их сатанинской организации никуда не денешься, что если послан человек в наш мир, то обязательно должен поклониться Бафомету, Мамоне [22] или же конкретно Сатане, который является Князем Мира Сего – это даже в Писании сказано.

В Америке сняли фильм «Сокровища нации», где герои, разгадывая секретные коды, добираются всё-таки до баснословных сокровищ царя Соломона, таящихся в подземельях Штатов. Оказывается, царь Соломон тоже был масоном и потратил жизнь на то, чтобы вывезти в Америку своё золото, которое стало сокровищем американской нации! Или «Перси – похититель молний». Не видели? Так вот, там вся мировая история и в частности древнегреческая, приписывается Соединённым Штатам. И кентавры, и греческие полубоги – жители Америки. А вход на Олимп возможен только с крыши одного из небоскрёбов Нью-Йорка. И всё это под неусыпным масонским глазом в треугольнике.

– Бред какой-то, – брезгливо пожал плечами Рожнов.

– Да. Только народ с большим удовольствием смотрит такие фильмы, – выразительно произнёс Бобков. – Люди смотрят, читают подобную ерунду и поневоле начинают задумываться: может, действительно масонская братва делает погоду в мире? Но никогда ещё никому не принесли счастья кучи денег, тем более, масонских. Хотя бы потому, что никому из них не удаётся овладеть энергией земного пространства, как нельзя, скажем, воочию увидеть промелькнувшую в голове мысль. Собственно, мировые финансы, как и золото, – это тоже энергия и довольно-таки мощная. Но любая энергия идёт только по тем каналам, куда её направит человек. Большинство американских фильмов имеет «happy end» – овладение вожделенным сокровищем. Но это тупик, самообман, химера. Золото не даст власти над миром. Это понимали фашисты, вот почему они рвались в Россию. Их конечная цель – абсолютная власть. А ключ к ней – в России.

– Что вы имеете в виду? – Родион окончательно был сбит с толку. – Вы соображаете, что говорите?

– Соображаю, – кивнул Анатолий Силыч. – И с башкой у меня пока всё нормально. Дело в том, что фашистскому институту «Аненэрбе» попались исторические документы о том, где жили в начале времён арии, где было их царство, и где сохранилась до наших дней дверь в Шамбалу… Подожди, не перебивай, – остановил он гостя, пытавшегося вставить слово. – Сначала подумай, для чего немцы рвались в Сталинград?

– Это же элементарно, – буркнул Рожнов. – Для того, чтобы рассечь Россию пополам.

– Нет, любезный, всё не так просто, как кажется. За Волгой начинаются Калмыцкие степи, и от Сталинграда до Южного Урала рукой подать. Именно там страна ванов, именно там жили асы. У одних была столица Асгард, у вторых – Аркаим.

Историография прекрасно сохранилась в текстах «Старшей Эдды», а также в рукописях Сэмунда Мудрого. Именно в тех местах находится дверь в Шамбалу, где можно получить власть над всем миром, а это уже вовсе не кучка золота. Но вход до сих пор никому из них найти не удалось. Ведь если планета окажется в руках дьявола, то жизнь кончится. И вы, мой друг, каким-то образом встали на пути людей, рвущихся к власти.

– Над всем миром?

– Да. Над всем миром, – подтвердил Бобков. – Подумайте пока: где вы, то есть, в каких делах недавно принимали участие, что сделали из ряда вон выходящего? В общем, все неадекватные поступки последнего времени.

Пока Анатолий Силыч занимался настройкой сконструированного им агрегата на нужную волну, частоту или чего там ещё, Рожнов вспоминал пожар Останкинской телебашни и отключение Ретранслятора.

Но причём здесь Ретранслятор, принадлежащий Центру слежения за полётами? Ведь присутствие каких-либо там посторонних людей попросту невозможно.

Невозможно? А почему? Ведь даже русский император был пойман масонами в сети и посвящён в тридцать третий градус – самую высшую ступень власти.

Значит, всё возможно и всё реально. Но ведь сам Рожнов ни с кем из Центра слежения незнаком, в чём же дело?

Неужели кому-то из высших эшелонов власти не терпится разжечь войну?! Но зачем?! Какой смысл?! Что такое война помнят многие – это же бессмысленно! Идиотизм! Неужели люди только и научились наступать на одни и те же грабли и ничего, кроме этого?! Жизнь в борьбе с граблями теряет всякий смысл, поэтому мало чем отличается от спокойствия могилы.

Пока Родиона одолевали досужие мысли, Анатолий Силыч настроил психотронный диагност и пригласил гостя к рабочему столу. Деловито подсоединяя на теле Рожнова датчики и укрепляя на его голове обруч, Бобков бормотал что-то, очень похожее на заклинание.

– Вы надо мной отходную читаете? – скрывая беспокойство, пошутил Родион.

– Да, молитву, – признался Анатолий Силыч. – Но не отходную, а девяностый псалом Псалтири. Слышали?

– Жывый в помощи?… – наморщил лоб Родион.

– Он самый. Всегда читаю перед началом важного дела. А сейчас момент именно такой и помощь не помешает. Особенно оттуда, – Бобков многозначительно поднял палец. – Димка правильно сделал, что вас ко мне направил. Он историю серебряных пуль прекрасно знает, тем более, с девушкой вашей что-то не «так».

– Что? – встрепенулся Родион. – Что с Ксюхой? Ваш братец ничего существенного не сообщал.

– Потому и не сообщил, наверное, что пока нечего. Мне, например, он сказал, что ранение не очень опасное. Однако пациентка не приходит в сознание. Впрочем, всё может быть из-за потери крови. Но обо всём вы узнаете утром. А сейчас вспоминайте все жизненные перипетии, все неадекватные случаи, происшедшие с вами в последнее время.

В квартире на какое-то время повисла тишина, нарушаемая только монотонным жужжанием электронного диагноста и компьютера. Экран монитора вдруг сменил стандартную заставку на чистый лист, на котором стали возникать какие-то многоугольники, трапеции, синусоиды. Потом всё это собралось в один узел, и произошла вспышка «сверхновой», которая принялась разрастаться, превращаясь в объемную фигуру – октаэдр.

– Так выглядит ваша голова изнутри, – пояснил Бобков. – Здесь переплетены три функциональных измерения вместе с четвёртым – временным, поэтому матрица происшедшего с вами отпечатана в сознании. Нам предстоит извлечь из общей массы этой информации – отрицательно настроенных к вам личностей. Сразу предупреждаю, образы могут быть ни на что не похожими. Ваша цель – разглядеть в них нечто знакомое, проскальзывавшее когда-либо перед вами. Я понятно объясняю?

– Ясно, – кивнул Родион. – Давайте попробуем.

Бобков снова пробежался пальцами по клавиатуре компьютера, и октаэдр на экране принялся разрастаться, пухнуть, пузыриться, пока не распался на множество мелких, разнообразных многогранников.

– Изображения будут возникать, и принимать чёткие очертания достаточно медленно, – предупредил Анатолий Силыч. – Постарайтесь внимательно рассмотреть их со всех сторон. Важна любая деталь.

Одним из первых на экране чётко нарисовались глаза. Родион сразу узнал их. Всего несколько часов назад в ресторане так на него смотрела Ксения!

– Стоп! – тут же скомандовал Рожнов. – Я знаю эти глаза! Вы хотите сказать, что их владелец враждебно ко мне относится?

– Вовсе нет, – досадливо поморщился Бобков. – Выделить отрицательные моменты – это исключительно ваша задача. На экран выводится вся информация, в том числе и положительная, но подложка негативного изображения будет малинового цвета. Это основной принцип устройства прибора: отрицательные эмоции наиболее сильные, а следовательно и запоминающиеся. Такова человеческая психика.

– Ну, тогда ладно, – согласился Родион, поскольку фон вокруг Ксюшиных глаз выглядел бело-голубым с зеленоватым оттенком.

– Такого цвета подложка, наоборот, бывает только у бесконечно доверяющих вам людей, – отметил Анатолий Силыч. – Глаза, между прочим, женские. Неужели вы до такой степени покорили даму, что она вам начала доверять? Ведь редко какая женщина способна на такое безрассудство, какое выражают эти глаза. Хотя, может быть, я и ошибаюсь.

– Эта способна, – кивнул Родион. – И я тоже.

Следующей на экране возникла фигурка раскрашенного в разные цвета жирафа. Он враскорячку стоял на негнущихся ногах и, несмотря на раскраску, просвечивался насквозь.

…царство неправых декретов и прав,

в Африке бродит стеклянный жираф…

Строчки всплыли из давно забытого детского прошлого. Потом во весь экран нарисовалось лицо малолетней девчушки. Родион даже вздрогнул. Рисунок относился тоже к далёкому школьному детству, но пылал ярким малиновым цветом. И было от чего.

Девочка – одноклассница Родиона, влюбилась в него до беспамятства. А сам он также беспросветно ухлёстывал за другой. В результате обе девочки набросились на него с кулаками прямо в классе. И если бы не помощь одноклассников, то бедняге пришлось бы, наверное, очень долго зализывать синяки. Надо же, Родион давно уже забыл о детском приключении, но в матрице памяти оказывается хранятся и такие записи – просто умереть, не встать!

Потом начался калейдоскоп разных жизненных конфликтов. Рожнов с трудом идентифицировал, а порой совсем не узнавал людей, фон за которыми отливал ярым пурпуром. Анатолий Силыч предупреждал, что подобное может случиться, поэтому предусмотрительно велась запись, чтобы потом воспоминания можно прокрутить ещё раз, отсеивая ненужное и отфильтровывая лишнее.

К счастью, такой работы, скорее всего не предвиделось, потому, как с экрана на него вдруг уставилась до боли знакомая физиономия. Пётр Петрович Краснов грозился затмить своей красной рожей приготовленный для него прибором малиновый фон. Вот этот «субпродукт» был как раз на своём месте. Капитан, разглядывая сей живописный портрет, невольно поморщился.

– Стоп! – вдруг подал голос Бобков. – Стоп! – и сам остановил изображение, не давая ему скользнуть в небытиё.

Рожнов оглянулся: Анатолий Силыч следил не только за экраном монитора, но и за шкалами приборной панели психотронного диагноста. По ним-то Бобков и определил, что господин Краснов заслуживает большего внимания, чем все промелькнувшие до него фигуранты.

– Знаете этого человека?

Рожнов, молча, кивнул. Ему, честно сказать, совсем не хотелось вспоминать о начальнике, напросившемуся в молочные братья, но, видимо, у Анатолия Силыча были иные соображения.

– Итак, – продолжил Бобков, – постарайтесь вспомнить всё, что знаете об этом человеке. Важна любая самая незначительная на первый взгляд деталь, любая чёрточка, любой поступок.

Капитан Рожнов знал майора Краснова довольно плохо, несмотря на то, что тот являлся непосредственным начальником. Лёгкие неприязненные отношения, возникшие почти сразу после назначения Петра Петровича начальником отдела в ПАСС ГУВД, длились по сегодняшний день.

Впрочем нет, сегодня Рожнов совсем не испытывал к майору ненависть. Ведь тот невзначай избавил его от союза с чуждым во всех смыслах существом. Значит, ничего, кроме «большого спасиба» Рожнов пожелать ему не мог. Другое дело, как сам Краснов относится к подчинённому. Вот это и следовало выяснить. Поэтому Родион рассказал Бобкову всё без утайки, как больной исповедуется доктору.

Тот, молча, выслушал, делая какие-то пометки у себя в блокноте и, наконец, продолжил диагностирование. Почти сразу же на экране возникла Татьяна с таким же, как у Краснова, расцвеченным личиком на пурпурной подкладке. Дальнейшее перелистывание сознания ничего не дало или почти ничего. Эпизоды были разные, но не заслуживающие внимания.

– Значит так, – подытожил эксперимент Анатолий Силыч. – Потенциальных злодеев, готовых на совершение прямого убийства, у вас только двое. Оба вам знакомы. А нет ли у вас друга или же просто знакомого, способного помочь в толковании нашей диагностики?

В голове сразу же возник образ подполковника Наливайко. Его нельзя было назвать другом, но и простым знакомым он тоже давно уже не был. Антон Сергеевич официально числился заместителем начальника ПАСС ГУВД России и был весомой фигурой.

Более того, то, что он лично сопровождал Рожнова в опаснейшем предприятии в Останкинской башне, говорило о многом. Значит, просьба о помощи не останется без ответа.

Они договорились, что Бобков сам поедет в Управление ПАСС, чтобы показать отснятые материалы Антону Сергеевичу, а заодно изложить принцип действия психотронной диагностики, потому как начальство наверняка заинтересуется исходными данными, которые обязательно придётся подкреплять реальными фактами.

Наливайко, Родион был уверен, окажет реальную поддержку. Для начала, возможно, переведёт капитана в другой отдел. Может это и не самое лучшее, что пришло в голову на заре, но подумать всё-таки стоит. Только самое важное ожидало капитана впереди на Сухаревке: ведь уже наступило утро, он мчался по невыспавшемуся городу в приёмное отделение Склифосовского, и мысли – одна непригляднее другой – догоняли его пустую голову.

Глава 11

Под закопчённым прожаренным потолком в парилке притулилось несколько электрических лампочек, но они никак не могли толком освятить важное банное помещение. Да и надо ли было освещать заведомо полутёмную камору со стенами, обшитыми морёным дубом, прокалённым жаркими годами и извечной температурой?

Конечно, – это была парилка! Конечно – любая парилка должна быть необыкновенной! Конечно – только тут можно выгнать все шлаки из организма и вступить в мир совершенно освобождённым от грязи, чистеньким и обновлённым.

В каждой бане собирается своя команда и лишь в определённые дни. Вот и в Рублёвские бани слеталась по четвергам весёлая мешпуха [23] попариться, кряхтя, матерясь от удовольствия, попивая пивко и рассказывая бородатые анекдоты. Но всех это устраивало, даже над анекдотами, слышанными миллион раз, смеялись ненатужено.

Команда пароваров в очередной раз закончила основательную чистку парилки от опавшей берёзово-дубово-эвкалиптовой листвы веников, потом усиленно взялась за подготовку и доведение пара до нужной кондиции с добавкой особой мятной настойки. Всё это требовало обстоятельности и знания дела, хотя – приготовить парилку – казалось, какое уж тут знание?

И вот уже мужики забирались на верхние полки, размещались по свободным местам, вдыхая обжигающе-горячий воздух, приправленный разнотравными ароматами, усиленно выжимая из себя силу творчества вместе с потом. С плохим вестибулярным аппаратом люди здесь не могли долго находиться. Такие «любители» самыми первыми оставляли горячее поле отдохновения и боя на вениках.

Остальные мужики очень охотно предавались очищению организма от ненужных шлаков, мозгов – от гоняющихся за каждым бытовых забот и жизненных неурядиц. Банное сражение на вениках разрасталось, поддерживаемое боевым кличем: «Ух!», «Ох!», «Наддай-ка пару, братан!», «Хорошо!» – и ещё десятком ритуальных воплей.

Но даже самые терпеливые спешили всё-таки бултыхнуться в бассейн с холодной водой, чтобы очухаться после жара, а то так и останешься «жареной птицей».

Потом все разбредались по своим углам, либо шли в общий зал отдохновения, где заманчиво сверкала бутылками и дубовыми бочонками с пивом буфетная стойка. Какая ж баня без пива? Тут все парные запахи мелиссы, мяты и эвкалипта были ничем без кружки-другой холодненького янтарного напитка. А если кто-то, вылакав наспех традиционную дозу, пытался убраться восвояси, то есть в свою кабинку, его тут же догоняли напарники:

– Стой! Куда?

– А поговорить?!

– Ты чё, Петька, нас уже совсем не уважаешь?!

– Ребята, да я только позвонить, – отнекивался Петька. – Я обещал! А мужик должен слово держать!

– Так ты бабе обещал из бани позвонить? – догадался один из друзей. – Ну, Краснов, ды даёшь! А чё, если мы твоей жене доложим?

– Мужики, я действительно по делам, – отбивался Пётр Петрович, ибо это был он. – Сейчас, только по мобиле свяжусь и снова – к вам. Неужели я какую-то бабу предпочту ракам, пиву и вашей компании?

– Хорошо, верим, – отстали друзья. – Только зря ты мобилу в баню взял. Мы же в бане, дурья твоя башка, а не на пожаре, огнетушитель ты наш!

Краснов прошёл в кабинку, где в развешенных по стенкам шмотках отыскал собственный гражданский костюм, во внутреннем кармане которого нащупал мобильник. Взглянув на часы, Пётр Петрович удовлетворённо кивнул: во всяком случае, назначенное для звонка время ещё не упущено.

Правда, разговор с начальницей предстоял, скорее всего, колючий. К сожалению, не всегда и не всё получается так, как запланировано. Но пропускать назначенное для звонка время и обострять без того обострённое положение вовсе не следовало. А здесь, в кабинке, никто не помешает. Мужиков из его банной компании сейчас никто и ничто не оттянет от пива пенного с бордовыми вареными раками, пересыпанными укропом и корицей. Надо же! Таких раков отварили – страсть, как хочется! Ничего, Краснов своё ещё наверстает…

Мобильник делано долго набирал нужный номер, но вот уже прозвучали длинные гудки вызова, и знакомый низкий бархатный голос произнёс:

– Слушаю.

– Это я, – отозвался Краснов. – Звоню, как и обещал.

– Попробовал бы ты не позвонить, – усмехнулась собеседница. – Напортачил, наворотил, хрен знает что, и ещё огрызается.

– Я вовсе не огрызаюсь, – пытался защититься Пётр Петрович. – Просто так случилось, что…

– Ничего случайного в этом мире не бывает, – оборвала его дама. – Запомни!

– Да я не оправдываюсь, – пробормотал Краснов. – Только…

– Как попарился? – снова перебила его женщина. – Пиво мужики без тебя допьют, так что собирайся, выходи, возле входа Мишель на «Бумере» тебя подберёт.

– Но откуда?.. – пытался задать глупый вопрос Пётр Петрович.

– От верблюда, – снова отрезала женщина. – Быстро одевайся и выходи!

В трубке раздались короткие гудки. Краснов досадливо сунул мобильник в карман пиджака, открутил винтовую пробку у «Гжелки», приготовленной для продолжения банкета, сделал пару больших глотков и поставил водку назад на столик. Потом крякнул, встряхнул головой, вытащил полотенце, вытерся и тоскливо глянул на свою гражданскую одежду. Делать нечего, Мишель ждёт. А этого отморозка сердить не стоит. Он, невзирая на чины и статус, может оторвать голову, лишь только потом подумает – а правильно ли сделал?

На улице чёрная БМВ стояла прямо у ворот, так что пройти мимо и не заметить не мог даже слепой, потому что обязательно наткнулся бы в бок автомобиля.

Краснов плюхнулся на сиденье рядом с шофёром. От него на весь салон разносилось благоуханное «Кензо», смешанное с тяжёлым никотинным перегаром.

– Мишель, неужели мне нельзя спокойно в баню сходить? – вместо приветствия проворчал майор. – Тем более, день у меня сегодня не служебный, не ответственный – никакой!

Шофёр бровью не повёл, рванул прямо с места, и лишь тогда на его тонких губах заиграла саркастическая усмешка.

– Если берёшься за что-нибудь – выполнять надо, Петенька.

Краснова передёрнуло. Его, майора ПАСС ГУВД, давно уже так фамильярно никто не называл, даже жена, даже дежурные тёлки! Но связываться с мощной прокладкой меж сиденьем и рулём БМВ, нашпигованной кучей бицепсов, не хотелось.

Краснов благоразумно замолчал, ушёл в себя, лишь изредка поглядывая на дорогу. За окном по одну сторону проносились частные домики улицы Василия Ботылева, а по другую тянулся длинный плотный деревянный забор, так называемой, Воинской части без имени и фамилии, где никаких войск никогда не было. А вон в той усадьбе, притаившейся меж сосен на бугорке, проводились конкретные совещания и планирование захвата власти братанами из ГКЧП. Жалко, мочи у них тогда не хватило. Собственно, ударение в этом слове можно было поставить на любом из двух слогов, только смысл оставался тот же.

Мишель резко свернул в сторону Обводного шоссе, значит, по Рублёвке сейчас помчимся в город. Кто же знает, где ему назначена встреча?

На Рублёвское шоссе Мишель всё-таки вырулил, но неожиданно притормозил возле «Царской охоты» – ресторана не для слабонервных и не для не слишком богатых. На молчаливый вопросительный взгляд шофёр-телохранитель ответил коротко и ясно:

– Иди, там тебя проводят.

Действительно, Краснова прямо за дверьми ждал вышколенный халдей, предложивший посетителю пройти в боковой коридор. Очевидно, в «Царской охоте», как и во многих московских ресторанах, были отдельные кабинеты для особо важных гостей. Во всяком случае, майор никогда не бывал здесь, несмотря на то, что считал себя довольно-таки обеспеченным, достойным уважения и почитания начальником одного из центральных отделов ПАСС.

Коридор заканчивался дубовой дверью, которая под рукой халдея услужливо распахнулась. Зал был довольно вместительный с шёлковой красной обивкой по стенам и столами в виде незаконченного каре. Прямо в центре зала в пол был вмонтирован небольшой фонтан с перламутровым мраморным бордюром, в середине которого пара такого же цвета лебедей миловалась, переплетаясь шеями.

На ступень ниже вокруг фонтана примостились голуби из разноцветного мрамора, наблюдающие любовное объяснение лебедей. Из глаз птиц падали вниз струи воды, будто слёзы о несбывшейся любви, смешиваясь со струйками, истекающими из клювов разноцветных голубей. Всё это создавало причудливые арабески и довольно-таки замысловатые узоры, на которые долго можно было смотреть просто так, любуясь и радуясь творению неизвестного архитектора.

По четырём углам обеденной залы красовались напольные вазы с чайными пахучими розами. Вокруг них на маленьких затейливой резьбы пилястрах стояли вазы помельче, с белыми хризантемами. Но запах цветов здесь постоянно смешивался с витающим в воздухе ароматом пережаренных шкварок, проникающий из кухни сквозь монолитные стены.

Ресторанная аура во всех странах одинакова, но к здешней ещё примешивался неповторимый запах цветов. Эта оригинальность «Царской охоты» действовала на посетителей притягательно, если не сказать – неотразимо.

На центральном столе красовалось блюдо из запечённого целиком осетра, украшенное свежими овощами; молочный поросёнок под чесночной подливой; огромные хвосты лангуста, отваренные, очищенные и пересыпанные оливками; перепёлки, тушённые с луком Порей и артишоками; гусиный паштет в горшочках, накрытых такими же глиняными крышечками. Меж многочисленных блюд стояли ведёрки со льдом и бутылками красного испанского вина Сандгриния.

Краснов приехал как раз к смене блюд и наблюдал, как перед его начальницей водрузили блюдо с молочным поросёнком и она, отпив глоток вина из хрустального бокала, сама принялась отрывать аппетитную поросячью ляжку, помогая себе разделочным маленьким ножом. Наконец, отрезав ножку, она взяла её в обе руки и впилась зубами, утробно урча, как терзающая дичь пантера.

Петр Петрович проглотил голодную слюну. Всё-таки после бани не мешало бы порадовать желудок хотя бы кружечкой пивка, не говоря уже о здешних разносолах. На такой tour de cuisine [24] не было сил смотреть, особенно когда прямо у него перед глазами поглощалась изысканная еда, не предлагаемая гостю. Гостю? Собственно, какой же он гость, доставленный сюда добровольно-принудительно?

В памяти Краснова всплыл фильм «Игрок», где за столом мафиози аппетитно поглощал яства, а главный герой также глотал голодную слюну и ждал своей участи. Видимо, из всех искусств для нас самым реальным и действующим является кино, поскольку Татьяна решила разыграть перед майором ту же сцену.

Собственно, как её теперь величать: Татьяной или, по протоколу, – Татьяной Клавдиевной? Этого Петр Петрович пока ещё уяснить не мог. С Татьяной, авантажной и неординарной женщиной, он был знаком уже довольно давно и как-то помог ей даже женить на себе капитана Рожнова. Меж ними всегда были хорошие дружеские отношения иногда перерастающие в сексуальное пристрастие к неординарным позам. Лучезарная розовая картина испарилась под досадным давлением последнего эпизода!.. Неужели ничего нельзя исправить?

Кто ж знал, что примерного мужа отстранят с работы не вовремя. Говорят, что и на старуху обрушивается проруха. Иллюстрация к обыденной жизненной ситуации. Самое неприятное лишь в том, что после того, как капитан застукал его с женой в спальне и выгнал свою законную, Татьяна тоже дала отставку майору! И посыпались на его голову, словно по заказу, всякие неудачи.

Надо как-то исправлять положение, и выбираться из такого вот «обеденного афронта» со стороны Татьяны Клавдиевны. Что надо делать конкретно, Краснов ещё не успел сообразить, потому как Татьяна подняла на него пустые бесцветные глаза. Внутри у майора что-то дрогнуло. Ещё едучи сюда, он просчитывал все «за» и «против», как можно утрясти, уладить создавшуюся ситуацию, но при встрече с этим ледяным взглядом все заготовленные загодя слова куда-то испарились.

– Проклятье! – выругался Краснов.

– Кого это ты проклинаешь, любезный? – низкий бархатный голос Татьяны казался сейчас тем утробным порыкиванием кошки, готовой в любую секунду придушить бегающую меж её лап несчастную мышь. – Уж не меня ли?

Бесцветные глаза неподвижно уставились на Петра Петровича. Он себя чувствовал уже не мышью, а гроссмейсером тамплиеров Жаком де Молэ, приготовленным к сожжению прямо перед одним из королевских дворцов Парижа, где с балкона такими же бесцветными глазами его упорно разглядывал Филипп IV Красивый.

Вдруг память услужливо напомнила те события, когда он просватал Татьяну за своего подчинённого. О, как танцевала эта женщина на своей свадьбе! Многочисленные гости были просто поражены профессионализмом невесты.

После рукоплесканий и всеобщего восхищения молодая скрылась в туалете, чтобы чуть освежиться, где её и отловил майор Краснов.

– Не помешаю? – Пётр Петрович проскользнул в дамскую комнату и закрыл за собой дверь на защёлку.

Татьяна Рожнова нисколько не смутилась, даже не оглянулась. Стоя к входной двери спиной, глядясь в зеркало, она невозмутимо продолжала восстанавливать немного пострадавший после танца макияж. В зеркале отразился приближающийся к ней сзади майор. Что говорить, он нужен был тогда Татьяне хотя бы для того, чтобы выйти замуж. Неважно за кого, лишь бы человек попался весомый и с определённым положением.

Сам Краснов был уже женат, разводиться не собирался, но обещал устроить Татьяне официальное замужество, а, значит официальную прописку. И тогда же игриво намекнул, что долг платежом красен. Но ведь не за этим он явился прямо в женский туалет?.. Однако майорская рука уверенно легла на женскую талию и тут же принялась опускаться ниже. Татьяна сначала замерла от неожиданности.

Потом, не оборачиваясь, решила поставить расшалившегося свата на своё место:

– Тебе не кажется, что много себе позволяешь? Забыл? Я замужняя женщина! Могу и закричать!

Рука майора ловко задрала платье невесты и оказалась на самой границе трусиков. Татьяна никак не ожидала такой наглости, и даже неожиданно растерялась. С одной стороны, она много чего обещала этому прохвосту.

А с другой стороны… с другой стороны майор порвал на ней трусики и, схватив руками за пояс, нагнул вперёд так, что невеста локтями упёрлась в мойку, и прямо в ладонях у неё оказался смеситель. Татьяна инстинктивно вцепилась в нержавейку и пока раздумывала, стоит ли закричать или погодить, было уже поздно. Краснов, плотно держа невесту за талию, приподнял её чуть над полом, так что раковина мойки оказалась единственной для молодухи опорой. Но Татьяна уже не сопротивлялась, а, скорее всего, «раскушивала» ещё неизвестную ей позу. О! Тогда это невесте очень понравилось!

– Не вовремя прошлое вспоминаешь! – вернул в настоящее размечтавшегося майора низкий голос, к сожалению, уже не бархатный, а чуть-чуть скрипучий. – Я права, мою свадьбу вспомнил?

Краснов растерянно кивнул. Надо же, вот и говори что-то про женскую логику. Просчитала всё, как есть. Недаром майор всегда немного побаивался эту женщину. Правда, он усердно отмахивался от совсем излишней боязни, но она вылезала откуда-то снова и снова.

Пётр Петрович всегда старался выкарабкиваться из необычных ситуаций и это у него до сих пор успешно получалось. Он знал, что человека мучает чаще всего борьба с собственными комплексами, но не знал, что в борьбе с самим собой запросто можно погибнуть.

Татьяна придвинула к себе стоящую на столе тяжелую резную шкатулку из сандалового дерева и постучала по крышке костяшками пальцев.

– Ты знаешь, что здесь?

– Догадываюсь, – смекнул майор.

Ему ли было не знать, что хранится в старинном ларце, ведь совсем недавно он держал находящийся там предмет в своих руках, примерялся к нему, пытался привыкнуть, освоить. Кто ж знал, что на овладение такими дуэльными предметами требуется более основательная тренировка?

Воздух в обеденной зале тут же перемешался с терпким запахом сандалового дерева и свежей человеческой крови. Татьяна бесцветными немигающими глазами продолжала следить за Красновым, а у того опять в голове закрутилась мысль, что бесцветных глаз не бывает, тем более у женщин. Какого же цвета глаза Татьяны? Он столько раз встречался с ней наедине. Потом, эта женщина стала его прямой начальницей, но раньше такого пустого, лишённого всяких красок взгляда, он просто не замечал… Чертовщина какая-то.

– Тебе не мешало бы о другом подумать, – Татьяна открыла крышку ларца, и в руках у неё блеснул тусклым металлом ствол старинного дуэльного пистолета.

Петр Петрович знал, что спрятано в ларце, только всё ещё на что-то надеялся. Но лучшей защитой всегда считалось нападение, поэтому он снова вызывающе посмотрел на начальницу.

– Поскольку ты меня сама увлекла, фактически вынудила участвовать в этой авантюре, то хотя бы дала нормальное оружие, а не этот пугач, – разразился Краснов тирадой. – У меня по стрельбе всегда отличные оценки были, а тут из какого-то самопала, да всего лишь одной пулей! И без какой-либо тренировки!

Даже профессиональные киллеры всегда делают контрольный выстрел! А из чего мне стрелять было? Ведь твой муженёк не стал бы дожидаться, пока я пугач перезаряжу! И зачем понадобилось его убивать таким глупым способом? Или Родион в постели так хорош, что ты приревновала его к смазливой пигалице?

– Ма-а-алчать!! – крик Татьяны Клавдиевны прозвучал в зале как пушечный выстрел. – Я тебе, сучий потрох, всё припомню!

Краснов понял, что слишком перегнул палку. Выручила его природная сообразительность. Он шагнул вперёд и, пристально глядя в лицо вскочившей из-за стола Татьяны, негромко и раздельно произнёс:

– Я напортачил, я и исправлю. Сам! Только в этот раз оружие возьму другое. Но заряжу такими же серебряными пулями! Сам!

Судя по тому, что Татьяна плюхнулась снова на стул, сражение пока было выиграно. Однако победу всё-таки закрепить требовалось. Тем более майор вдруг учуял исходящий от Татьяны кисло-сладкий запах течки. От такого все псы в округе сходят с ума, даже если сука другой породы. Этот момент упускать не стоило.

Тем более, у его бывшей любовницы, обнаружились столь серьёзные связи, овладев которыми можно стать очень уважаемым и респектабельным господином, а не прозябать пожарником-огнетушителем, хоть и в высшем командном составе.

– Я тоже малость догадлив, – более спокойно произнёс Пётр Петрович. – Ты не предупредила, что дуэльный пистолет заряжен серебряной пулей, но я сам полюбопытствовал. И всё получилось бы неплохо, если бы у твоего муженька не появилась защитница. Тут не я промазал, а она кинулась под дуло! Если не веришь, спроси у шофёра. Он всё видел, соврать не даст. И уж поверь, я с удовольствием твоему благоверному пулю в лоб загоню. Никогда не прощу, как он меня обхамил в твоей квартире.

– Это его квартира, – голос у Татьяны снова стал глухим, утратив бархатность.

– Не всё ли равно! – сорвался в крик Краснов. – Я с ним в бирюльки играть не собираюсь! Я этому шакалу покажу, как надо вежливо разговаривать! Я ему припомню «осколок унитаза»! Такое прощать нельзя! Тем более, по службе – он мой подчинённый!

Майор в волнении ходил туда-сюда перед столом. Потом вынул из ведёрка со льдом бутылку, открыл её без разрешения, налил себе в свободный бокал вина, залпом выпил. Только допивая свой фужер, он снова почувствовал что-то неладное, будто откуда-то со стороны на него уставилось дуло оружия со взведённым курком.

Краснов скосил глаза. Так и есть! Татьяна сидела, по-прежнему рассматривая таким же не мигающим бесцветным взглядом расшалившегося мышонка, будто хотела сказать, что мстить надо было сразу, а не оставлять на «потом поймаю». У майора опять где-то возле позвоночника забегали противные колючие мурашки.

– Что ты на меня уставилась, как на врага народа?! – завопил Пётр Петрович. – Повторяю: напортачил, так сам исправлю! Твой муженёк никуда от меня не денется! Готовься, на днях будешь безутешной вдовой. И благодарить меня не надо. Я – настоящий мужчина!

– Благодарить тебя никто не собирается. Да и мужчинка ты – помоечный, – Татьяна Клавдиевна картинно плюнула на пол. – Мнишь себя половым гигантом, а ни одну женщину удовлетворить не можешь. И сам дурак, и дружок твой слабак, так что оба вы отгуляли, пора червей покормить. Мишель!..

Тут же дверь распахнулась, и на пороге возник «хранитель тела», а сзади виднелись ещё двое отморозков с квадратными челюстями. Троица застыла, ожидая дальнейшей команды.

– Ты забыл, любезный, что никакого взрыва на Останкинской телебашне не было, что Ретранслятор прекратил подачу сигналов на спутник, значит, был отключен. На последнем слове Татьяна Клавдиевна сделала ударение, и голос её снова утробно задрожал, как у рассвирепевшей пантеры.

– Я никогда не подумал бы, что этот долбаный Ретранслятор играет какую-то важную роль, – растерялся Краснов. – Там всё можно было взорвать к чёртовой бабушке. Даже саму башню.

– Однако ты не выполнил приказания! – в голосе Татьяны прозвучали стальные звуки взводимых курков расстрельным взводом. – Я лично не единожды повторяла, что нам необходим взрыв башни! Теперь не говори, что пьяный был – не помнишь. Мальчики, волоките его на задний двор, что делать – знаете.

Цепкие пальцы телохранителей впились майору в руки. Он, пытался что-то сказать в свою защиту, но голосовые связки отказались выполнить предназначенную им работу, а из горла Петра Петровича вылетел только сиплый хрип, как будто у только что вздёрнутого висельника.

Молодцы потащили его на задний двор, где на обширной ресторанной площадке разместились продуктовые склады, трансформаторная подстанция и рядом с ней – морозильная камера, в которой можно было упрятать готовую дневную продукцию целого мясоперерабатывающего комбината.

– Давай туда, – указал Мишель подручным на металлический морозильник. – Там – самый ништяк будет.

Последние слова прозвучали с таким предвкушением трупно-разделочной радости, что приговорённому стало не по себе. Он был согласен даже на расстрельный приговор за невыполнение приказа, но с мясниками ему явно знакомиться не хотелось.

Поэтому Краснов вдруг подтянул под себя ноги, выкинул их вперёд, увлекая за собой тащивших его под руки бандюгов, упёрся в железные, ещё не раскрытые двери морозильника, сделал кульбит назад и покатился по земле. А двое отморозков, не ожидая от него такой прыти, выпустили жертву. Но фигура высшего акробатического пилотажа не закончилась для них безнаказанно. Оба здорово приложились головой о железо и на какое-то время вырубились.

Оставался третий – Мишель. С ним Пётр Петрович вообще не хотел связываться, потому что такого обезвредить не сможет даже асфальтовый каток. Этот «шкаф» необходимо тоже было отключить хотя бы на короткое время. И Краснов выкинул такое, чего и сам от себя не ожидал.

С юношеских лет у него в памяти остались прилежно заученные, только не освоенные приёмы какого-то «Айки-до» или «Айки-после», и майор совершил прыжок прямо с земли. Ноги автоматически сомкнулись ножницами на бычьей шее отморозка, и раздался короткий хруст – то ли ноги, то ли шеи, в этом беглец разобрался не сразу.

Однако, приземлившись на ноги, он никакой боли не почувствовал и тут же прыгнул в сторону. Если бы Краснов промедлил, то Мишель тут же задавил бы его своим телом, поскольку сам рухнул со сломанной шеей именно туда, где только что стоял майор.

Краснову некогда было рассматривать, жив Мишель или ему не повезло. До кирпичного забора было всего-то несколько метров. В два прыжка преодолев это расстояние, беглец перемахнул через кромку забора, украшенную заточенными наконечниками стрел, свалился по другую сторону в кусты крапивы и рванул вниз, к Москва-реке.

Ему казалось, что именно там он найдёт спасение.

Сумерки успели опуститься на Подмосковье, заботливо укутывая и настраивая его на сон грядущий. Это было как раз на руку, потому как у Татьяны наверняка вокруг «Царской охоты» рассыпано несколько десятков охотников. Они уж точно церемониться не будут.

А если повезёт незамеченным пробраться к Москва-реке, то запросто можно из подвернувшихся досок, которых хватало в здешних огородах, собрать небольшой плотик и спуститься вниз по течению в Серебряный бор. Это уже территория города и тогда лови ветра в поле.

Краснов притаился в кустах. До реки оставалось совсем недалеко. Он заметил на склоне высокого бугорка деревянную дверь. Скорее всего, кто-то смастерил себе здесь погреб. А возле него, как по заказу, свалена небольшая кучка досок, из которых вполне можно сконструировать плотик. Тем более, рядом лежала бухта тонкой металлической проволоки.

Майор, пригибаясь, пересёк чистое пространство и упал в траву рядом со штабелем дров. Травы здесь благоухали резедой и мальвой, что было несколько странно, поскольку только что в кустах не пахло даже репейником, а трава у штабеля старых досок благоухала! Или сам штабель? Разбираться с этим было некогда. Краснов принялся вытаскивать доски покрепче, и связывать их проволокой. Это было довольно неудобно, но удаче нельзя не порадоваться.

Когда нечто похожее на плот было готово к спуску на воду, майор прокрался к двери погреба и осторожно выглянул: берег оказался пустым. Никого из «пямоходящих» сейчас не наблюдалось, даже рыбаков. Пора сматываться.

Краснов вернулся к плоту, зачем-то перекрестился и принялся, кряхтя, перетаскивать конструкцию к воде. Но, когда он поравнялся с погребом, дверь неожиданно распахнулась, и в чёрном проёме появилась громадная тёмная живая масса. «Человек?..», – это оказалось последней осязаемой мыслью, мелькнувшей в мозгу Краснова, ибо в следующее мгновенье увесистая дубина обрушилась ему на голову. Пётр Петрович беззвучно свалился к ногам нападавшего.

– Отцепи его, Фофан, – просипел ударивший майора оглоблей. – Ишь, вцепился. Прям как в своё.

Пока Фофан разжимал вцепившиеся в самодельный плот пальцы беглеца, его напарник, так и не выпустивший из рук оглоблю, вдруг смачно чихнул, потом ещё и ещё.

– Слышь, чё это от тебя сёдни вонь на три версты, – спросил он, отчихавшись.

– Так я тебе который раз предлагаю: резеда, мальва, репейное масло, и всё это на две трети приправлено цветочным спиртом, – поучительно принялся объяснять Фофан. – Исключительно для желудка и опохмеловки.

– Эт чё, Тройнуха?

– Да ты попробуй, – Фофан вытащил из внутреннего кармана телогрейки ополовиненный пузырёк Тройного одеколона, отвинтил бледно-жёлтую пробку и усердно стал вытрясать содержимое в пластмассовый стакан. Затем достал из другого кармана минералку, разбавил одеколон и протянул стакан приятелю.

– На, помяни этого грешника, – кивнул Фофан на распростёртое тело майора. – Второй раз тебе ударять уж не придётся. Татьяна Клавдиевна знает, кому поручать работу.

Его напарник прислонил к земляной стенке оглоблю, взял стаканчик, понюхал и вернул Фофану.

– Не-е, – сомнительно промычал он. – Татьяна Клавдиевна сразу ущучит. А нам светиться нельзя.

– Перед кем светиться? – заурчал Фофан. – Ты же знаешь, она чужая. Чё нам с ней – детей крестить?

– Крестить – не крестить, чужая – не чужая, а она нам «бабло» отстёгивает. Так что допивай свою Тройнуху и айда тащить этого мертвяка, надо же отчитаться.

Фофан не заставил себя упрашивать, проглотил пойло, подхватил под руки обмякшее тело майора и взглянул на напарника. Тот вернулся к двери, пошарил по стене, щёлкнул выключателем и в погребе загорелся электрический свет, озаривший коридор, уходящий вглубь пригорка куда-то в сторону ресторана.

Затем оба исполнителя снова подошли к своей жертве, не показывающей никаких признаков жизни, взяли тело за ноги, и, отчаянно сопя, потащили прибитую ими дичь для отчёта и получения вознаграждения.

Глава 12

Мерный звук летящих с большой высоты капель, ударяющихся о камень, привёл в сознанье Александра Викторовича. Более того, зудящий водяной звук разбудил уснувшую на время боль. Она пылала всюду, отдаваясь эхом даже в сокровенных, казалось бы, недоступных для боли районах человеческого организма.

Знатнов понятия не имел, какие органы кроме нервной системы отвечают за распространение боли, и есть ли от неё «заглушки». Во всяком случае, если эти заглушки существуют в человеческом организме, то именно сейчас они все до единой были сняты, спрятаны, уничтожены.

Всё тело представлялось единой саднящей раной, где каждую его клетку методично долбили капли, падающие с какой-то неоглядной высоты и рассыпались сотнями звуковых осколков, пробирающихся до самой сердцевины костей своим надсадным дребезжащим звуком.

Это было невыносимо. Знатнов постарался привести разбежавшиеся чувства в порядок, а за одно – память. Это пока не удавалось, поскольку он просто не мог открыть глаз и осмотреться: где он, что с ним, как здесь оказался, и в реальном ли он сейчас мире?

Разрешение даже одного вопроса заставило бы сознание сбросить с себя сеть смятения, вынырнуть из пучины хаоса, где оно до сих пор пребывало. Только глаза отказывались подчиняться, тело тоже. Удалось лишь чуть-чуть пошевелить пальцами правой руки. А это уже была пусть небольшая, но победа.

Почувствовалась резь в кистях обеих рук. Значит, они связаны и стянуты верёвками за спиной. Но почему же до сих пор он ничего не различает?! Откуда неведомая пелена темноты? Тут пришёл на помощь нос. Он учуял острый запах грязных тряпок. Так могли пахнуть только солдатские портянки. Этот удушающий отвратительный смрад ни с чем спутать нельзя. Похоже, что головою Знатнова уткнули в кучу видавших виды клочков человеческой одежды.

Александр Викторович попробовал повернуть свою ещё туго соображающую голову в сторону. Получилось! Надо же. Значит, не всё ещё потеряно. Может, он просто долго лежал без движения?

Знатнов попытался перекатиться с места на место. Опять получилось! Правда, ядовитый запах портянок так и не исчез, но выяснилось, что способность передвигаться, ещё не утеряна. Так перекатываясь с боку на бок, он упёрся в отвесную шершавую стену, имевшую выпуклый угол. Александр Викторович после нескольких попыток всё же поднялся по стене на ноги и прислонился к выступу спиной так, что верёвки, стягивающие руки, оказались на шершавой базальтовой грани. Теперь уже дело было только за временем. Если успеет перетереть верёвки до того, как враги вернутся, то можно будет попробовать одолеть эту пещерную нечисть. В сущности, справиться с нападавшими даже в темноте, не составило бы труда, благо, что чутьё и сила ещё никуда не исчезли.

Знатнов принялся медленно и мерно, как падали откуда-то капли, приседать возле надёжного каменного выступа. Надёжного ещё и потому, что базальтовый гребень вольно-невольно помогал перетирать путы. И вскоре – О, Боже! – это удалось!

Пленник судорожно вытащил правую руку из ослабленных верёвочных пут и сразу же ощупал лицо: так и есть! Голова была обмотана солдатской портянкой!

Александр Викторович остервенело сорвал вонючее отрепье и тут же принялся обеими руками растирать задеревеневшие щёки. Это помогло. Кровь снова принялась медленно, но верно пульсировать по капиллярам, возвращая коже чувствительность. Только темнота не отступила.

Правда, она приняла совершенно другой вид: тёмные пятна теней клубились по небольшому, судя по всему, помещению без окон, без дверей. Хотя нет, было всё-таки какое-то маленькое зарешеченное отверстие на высоте примерно пяти метров от пола каземата.

Эта своеобразная цилиндрическая камера имела всё же откуда-то приток воздуха. Вскоре Александр Викторович начал различать запахи смазочных или нефтеперегонных материалов. Значит, этот каменный каземат – не тюремная камера. Да и с какой стати похитители станут прятать Знатнова в тюрьму? в какую? для чего?

Он тут же вспомнил до мельчайших деталей недавнее пещерное приключение. На него напали прямо в нескольких метрах от выхода из пещеры. Знатнов ещё успел одному из них крепко врезать. Оставалось надеяться, что тому мало не показалось. Правда, он позвал на помощь какого-то Хабибуллина – это Александр Викторович помнил точно. Именно татарин и огрел его сзади чем-то по голове. А после – уже этот цилиндрический Барак Усиленного Режима или, как его в Уральских лагерях называют – БУРяк.

Почему Уральских? Просто вся местность с крутым предгорьем, с таёжной речкой, забитой доверху топяком, с раскинувшимися за ней сопками с кедрачём, сосной и лиственницей смахивала на древние Уральские, то есть Рипейские горы.

Особенно это чувствовалось в притаившихся среди хвойной знати белых колках берёзок и примкнувшей к ним ольхи.

Тем более, что Константин Константинович не однажды уже упоминал про царство старообрядцев, обосновавшихся здесь много сотен лет назад, в пору гражданской войны, устроенной на Руси «православным» патриархом Никоном. Но целью этого новоявленного «святителя» было создание обновлённой религии, хотя давно известно, что религия разъединяет людей, и лишь вера объединяет. Нельзя утверждать, будто только старообрядцы остались истинно русской нацией, только они всё-таки не сломались перед религиозными изобретениями «новоделов». Княгини царских кровей Морозова, Урусова, Данилова, умершие от голода в яме Боровского монастыря, и святитель Аввакум, сожжённый живём, никогда не забудутся потомками.

Конечно, в то далёкое время ничего о вере и безверии нельзя было втолковать, а тем более доказать будущему патриарху всея Руси, использовавшего жену и детей, как подопытных кроликов в познании борьбы с чумой. Сам он остался жив, научился худо-бедно бороться с чумной проказой, но упорно рвался к власти и умудрился попасть в милость к Алексею Михайловичу Тишайшему. Вот отсюда и произошло на Руси принятие двоевластия. Может быть, Никон научил русский народ бороться с чумой, но насадил вместо этого чувство ненависти к ближнему, а это страшнее всякой чумы. Кстати, известный всему миру Нострадамус тоже прославился борьбой с чумными эпидемиями, но никогда не стравливал французов, не подстрекал их к гражданской войне.

До сих пор никто не может вразумительно объяснить возникновение нового «насильственного православия» на основе старообрядчества, которое числится с 1666 года. Вам ничего эта цифра не напоминает?

Патриарх Никон никогда не соглашался с тем, что распятие возносит человека на небывалую высоту. Этим ставится человек в центре бытия, а не наоборот, как постоянно преподносит нам рогатый. И Никон, объявив войну Кресту Господню, откровенно изнасильничал православную Россию, на радость чужим. Даже православный Крестный ход на Пасху совершается у новоделов противусолонь, то есть против Солнца, против природы.

Нам, зачастую, бывает необычайно трудно сделать правильный выбор, найти нужное слово. И лишь тот достигает совершенства и постигает Слово, кто стремится поступать так, как ему кажется правильным на данный момент в соответствии с интуицией, совестью и возможностями.

Поэтому и не смог сломить патриарх истинно верующих, то есть старообрядцев. Ведь поступать против совести, против дарования любви к ближнему и всё ради послушания человеконенавистнику – это не для настоящего русского. Поэтому в России появились новые царства в царстве. Поэтому до сих пор ещё обнаруживаются то на Урале, то на Алтае неизвестные селения и многочисленные племена совершенно другой, неизвестной цивилизации, хотя это те же русы.

Впрочем, нынешним властям пока ещё наплевать на уральских и алтайских переселенцев, как наплевать было на тот же Аркаим – столицу страны Десяти Городов. А ведь там жили предки ариев, эскимосов, аримастов, ратарей, хижан, любушан, венедов, охраняемых свирепыми грифонами – львами с головой орла. Звали этот народ Чудью белоглазой.

Когда человек забывает свою историю, своих предков, своё происхождение, он начинает интенсивно деградировать. А ведь только на это направлены старания чужих во все времена. Чужакам важно, чтобы русские, именно русские считали свою страну пропащей, неурожайной, несродившейся и никому не нужной частью света.

Никому не нужной? Во имя чего на протяжении всей многовековой истории наша страна потерпела стольких завоевателей, каких ни одному народу не снилось? Почему чужеземцы по-прежнему мечтают превратить Россию в склад полезных ископаемых, а население сократить до минимума, лишь бы хватало людишек на работу в рудниках и на погрузочно-разгрузочные работы? Не Европа ли до наступления реалистического материализма стояла на цыпочках, ожидая, какой же валютный курс на текущий год установит Нижегородская ярмарка?

И сейчас ещё эти караульщики охотятся на русичей. Ведь недаром же кто-то ожидал старца при входе в пещеру! Отец Смарагд, вероятно, сумел проскочить, а вот шедшему за ним Знатнову не повезло, не выгорело. Но ничего, из каждого самого безвыходного положения есть, как минимум, два выхода. Надо только суметь найти правильное решение.

Стоп! Если нападавшие скрутили Знатнова верёвками, значит, из этого каземата должен быть выход. Ведь если бы его не было, то и верёвки не нужны.

Пленник принялся скрупулезно ощупывать стены, надеясь наткнуться на какую-нибудь щель или же трещину. Но стена была на удивление гладкой и круглой. Лишь в одном месте прощупывалась какая-то ниша, об угол которой Александру Викторовичу и удалось перетереть верёвки. Обследование ниши не принесло ничего, будто в базальте она была выбита только для того, чтобы замуровать туда живого человека.

– Стоп! – ещё раз скомандовал себе Знатнов. – Может быть, это место действительно для него заготовлено? Но за что?! За какие грехи?!

«Было бы за что – давно бы уже замурован был», – ответил ему внутренний голос.

Неожиданно вверху раздались звуки шагов. Впрочем, шагов не было бы слышно, если бы на каблуках не звякали металлические подковки. Такие обычно подбивают себе на кирзачи солдаты, потому как сапоги выдаются однажды, и до окончания срока службы надо в чём-то ходить. А, может, геологи тоже переняли солдатскую привычку? Только бандиты мало походили на геологов, и, конечно же, это никакие не таёжники – у тех совершенно другие повадки.

Тем временем характер звуков изменился, словно подковки ударяли по металлу, как если бы под сапогами шагающих были постелены металлические листы, и звук шагов нескольких человек отдавался в подземелье пушечными выстрелами. Шаги стихли. Противно заскрипело железо. Кто-то отдраивал люк в подземную камеру.

Знатнов тут же плюхнулся на пол, намотал себе на голову вонючие портянки и затих. Если повезёт, то можно будет вырубить того, кто к нему сейчас надумает спуститься и поменяться с ним местами. Но ведь там шагали несколько человек? Вдруг спустятся все? Всё равно, надо использовать шанс, иначе отсюда уже никогда не выбраться.

На Знатнова вдруг упал свет сильного фонаря. Его явно осматривали.

– Ещё не очухался. Хабибуллин, ты его не мочканул на глушняк?

– Да не, – ответил кто-то, наверное, Хабибуллин. – Он просто в отключке, щас оклемается.

– Вот и слазь туда, прицепи ему к поясу крюк тельфера. А то шеф его видеть желает.

Сверху упала верёвочная лестница и по ней, матерясь на ходу, стал спускаться татарин. Видимо, второй, пришедший с ним, был старше званием, потому как Хабибуллин послушался, хоть и выражал явное неудовольствие вполне недвусмысленно.

Знатнов увидел появившееся на лестнице яловые сапоги, которые никак нельзя было назвать армейскими. У солдат кроме кирзача ничего не бывает. А на этом сапожки были хорошего покроя и весьма дорогостоящие для этих краёв.

«Ничего, – подумал Александр Викторович. – Пусть только спустится. Я ему припомню подлый удар сзади».

Наконец, татарин спрыгнул на дно каменного мешка, повернулся и тут же получил флэш. [25] От неожиданности, или же от точно нанесённого удара бандит беззвучно рухнул на каменный пол. Знатнов, уже не обращая на него внимания, с быстротою обезьяны кинулся по ступенькам верёвочной лестницы вверх.

Там его заметили, поскольку раздался тот же благозвучный матерок. Только подняться и выскочить из каменного колодца всё же не удалось. Когда до края оставалось всего несколько метров, навстречу Знатнову скинули рукав брандспойта, из которого тут же хлынули клубы слезоточивого газа. Пленник не выдержал, закашлялся, снова потерял сознанье, и всё дальнейшее для него было уже как длинный кошмарный сон.

Его опять связали, подцепили крюком тельфера за ремень брюк и подняли куда-то вверх. Там было посвежее, но Знатнов был ещё слаб. Он так много проглотил газовой отравы, что висел на крюке, словно мешок с человеческим мясом.

Кто-то рядом суетился, слышались чьи-то приказания и топот, но сознание пленника отказывалось адекватно оценить происходящее. Фиксировалось лишь: вокруг живые люди, много живых людей и сбежать не удастся.

Потом из ведра в лицо ему плеснули обжигающей ключевой водой. И ещё. И ещё. Наконец подвешенный дёрнулся, как дождевой червяк на рыболовном крючке, распрямился и снова согнулся пополам.

– Ага, очухался-таки, – услышал он чей-то насмешливый голос.

Знатнов попытался открыть глаза и осмотреться. Вокруг в мутной сумеречной полосе тумана маячили смутные тени людей. Особенное внимание привлекал один из них, потому что в отличие от остальных этот сидел на раскладном походном кресле или стуле, но восседал как цезарь на троне.

– Суньте ему под нос нашатырь, это поможет, – приказал начальник кому-то из подчинённых.

Тут же воздух пронзили летучие запахи острой нашатырной настойки. Знатнов ещё издали учуял ядовитые испарения. Тело его опять непроизвольно дёрнулось, и он окончательно открыл глаза. Но тюремщикам этого было явно мало, и кто-то из них сунул тряпку, густо смоченную нашатырём прямо в нос пленнику, пока тот снова не стал дёргаться.

– Хватит, хватит, Шумахер, – остановил его сидящий на стуле. – Этот старообрядец уже достаточно ожил и сможет выслушать нас, грешных.

«Старообрядец?! Выслушать?! Грешных?! – молнией пронеслось в ожившем и возвратившемся к жизни сознании. – Значит, его приняли за старообрядца! Значит, недаром Быструшкин предупреждал о чужих, давно охотящихся за жителями алтайского и уральского нагорья».

Уже несколько веков чужакам не удавалось проникнуть ни в одно царство, дороги перед ними как-будто исчезали, а тут сам житель одного из заповедных мест тёпленьким попался в руки! Естественно, они никогда не поверят, что Знатнов даже не бывал в гостях у старообрядцев, не знает туда дороги, а если бы и знал, то стоит ли показывать?

Ожившую голову посетила желанная подсказка: из всякого безвыходного положения есть, как минимум, два выхода. Один из них – протянуть время, постараться узнать, кто же эти чужие, и есть ли у них хоть какая-то родина? А там…

Что будет «там», Знатнов сообразить пока не мог, однако уверенность, что он непременно как-нибудь вывернется, прочно поселилась в голове.

– Эй ты, – обратился сидящий в кресле к пленнику, продолжавшему висеть на крюке тельфера. – Эй, ты по-русски разговориваешь?

– Шеф, когда мы его выловили, он несколько слов сказал на чистом русском, – раздалось услужливое пояснение одного из «охотников».

– Замолчи, – обернулся к нему шеф, – я уж как-нибудь сам разберусь.

Знатнов понял, что притворяться не умеющим говорить по-русски, просто глупо, поэтому он поднял голову и постарался внимательнее разглядеть своего собеседника.

В кресле сидел ничем не примечательный мужчина гладко выбритый, коротко постриженный и аккуратно одетый. Черный двубортный пиджак и такого же цвета брюки, заправленные в короткие голенища хромовых сапог, выглядели на нём как на корове седло, потому что одежда абсолютно не соответствовала обстановке. Сколько пришлось путешествовать по России московскому литературоведу в поисках фольклорных и старинных преданий не может точно сказать даже он сам. Однако нигде в стране, тем более в глубинке, не встречалось ему чистеньких и прилизанных «крестьян».

Это вовсе не означает, что простонародье ничем не отличается от привокзальных городских бомжей. Вовсе нет. Но в России чистенькую незалатанную одёжку одевают только на престольные праздники или на Пасху. А сейчас до Воскресения Христова было ой как далеко. И этот «деревенский крестьянин» был без бороды. Даже чисто русской небритости его щёки, похоже, никогда не знали. Единственно, что он по-русски разговаривал подчёркнуто правильно, можно сказать, литературно.

– Ты слышал, о чём тебя спрашивают? – подал голос сидящий в кресле. – Надеюсь, не придётся моим коллегам причинять тебе боль?

– Не придётся, – прохрипел Знатнов. – Опустите меня на землю.

– Зачем? – поинтересовался «крестьянин». – Ты, говорят, очень шустрый. Вдруг опять вздумаешь убегать? Тогда моим друзьям придётся прострелить тебе ногу. Или две. Согласен?

– Не придётся, – опять прохрипел Знатнов.

Тогда сидящий в кресле сделал знак, и пленника опустили на пол. Но Александр Викторович всё же на ногах стоять не смог и рухнул на землю. Боли в теле он не чувствовал, однако ноги не слушались совсем.

Напавшая на организм слабость была, вероятно, следствием отравления ядовитым газом. Знатнов, если бы и захотел, всё равно никуда не смог бы сейчас удрать. Это заметил его собеседник и удовлетворённо кивнул.

– Итак, – возобновил допрос «крестьянин». – Мне необходимо узнать, где вход в ваше царство. Что его нет, и не было – не утруждай себя, не поверю. Ты ведь не станешь утверждать, что вы пришли сюда только ради того, чтобы забраться в один из боковых входов знаменитой Кунгурской пещеры, ради интереса проползти по коридору, усеянному сталагмитами, чтобы в жуткой пещерной темноте откопать запрятанный кем-то клад?

– Да этот ход тупиковый, – подал голос один из «охотников». – Мы полезли в него только чтобы поймать деда, который нырнул туда чуть раньше и куда-то пропал. А этот за ним. Тоже, наверно, смылся бы, если б Хабибуллин его не мочканул вовремя.

– Вы хорошо провал осмотрели? – озадаченно спросил шеф. – Не мог же этот дед кануть в никуда?!

– Мог! – воскликнул «охотник». – У них там где-то потайной ход имеется. Мы грот до миллиметра осмотрели, – там просто тупик! А тут этот – прям за дедом. Ну, и взяли мы его. Как ход найти – он сам скажет, расколется, если мы очень вежливо попросим.

Последние слова прозвучали с такой ехидной усмешкой, что Знатнов понял: его будут вежливо просить, даже очень вежливо. Это навалилось на него непреодолимой тяжестью, словно плита громадного пресса медленно придавливала к полу и без того ещё не совсем окрепшее тело.

Окружающие жертву «охотники» видели, что дичь никуда не денется и расколется, хочет или не хочет, потому что Шумахер уже вертел в руках электрический разрядник. А против такого аргумента не может устоять никакой самый крепкий человек, если только у него есть ещё нервы. Александр Викторович тоже это понял, поскольку знал убойную силу электроразрядника. Инквизиция в своё время заплатила бы огромную сумму за такое вот садистское изобретение.

Впрочем, истязание электричеством могут, наверное, выдержать только мазохисты. Человек, страдающий этим недугом, будет кайф испытывать от любой боли, от издевательств и истязаний. Не выдержит только одного, если палач откажется его истязать.

К счастью, мазохизмом Знатнов не страдал. Всё же из создавшегося положения выходов практически уже не оставалось, и пресс безысходности всё сильнее прижимал пленника к земле, как будто быть размазанным по металлическому настилу для него было бы лучшим наказанием, чем совершить пляску Витта под ударами разрядника.

Александр Викторович так скукожился, что стал похож на комок человеческой плоти, который только что висел на крюке и вдруг оказался сброшенным на пол. Сидящий в кресле подал знак своим подручным, чтоб те подняли пленника и как следует встряхнули.

Двое «охотников» тут же направились к скорчившемуся на земле человеку. Но в следующее мгновенье произошло нечто невозможное, непредсказуемое. «Комок», ещё недавно бессильно болтавшийся на металлическом крюке, в одну секунду ожил и выстрелил как пружина в сторону сидящего в кресле шефа. Тело Знатнова летело в коротком прыжке по воздуху, будто отбитый теннисной ракеткой мяч.

Наблюдающая это аудитория ничего и сообразить не успела, как ноги Знатнова впечатались в грудь и лицо шефа. Кресло вместе с ним опрокинулось, а пленник, оказавшийся не на шутку прыгучим, кубарем отлетел к стене, ударился о лестницу, уходящую вверх, в непроглядную темноту, и так же ловко, как в подземелье, принялся карабкаться по лестнице.

Если там, на высоте, кто-то есть, то забраться туда беглецу просто не дадут.

Повториться может прежний сюжет, что и в шахте. А здесь высота много больше. Рухнув оттуда – уж точно костей не соберёшь.

Но на этот раз Фортуна оказалась благосклоннее. Знатнов благополучно вылез на площадку какого-то строительного грота. Прожектора, светящие снизу, давали мало света, но самое главное, здесь никого не было! Пока никого. Оставалось узнать, что это за площадка и куда она ведёт?

Ответ пришёл почти сразу: площадка вырубалась в базальтовой скале искусственно. Инструменты валялись здесь же, среди вёдер, кирок, отбойных молотков был даже карбидный фонарь – для шахтёра хорошее освещение. А электричество, вероятно, позаимствовано от какой-нибудь ближайшей ЛЭП. На Урале этого добра хватает. Площадка служила также опорой двутавру, по которому шнырял тельфер. Скорее всего, вырубленная порода спускалась вниз. Оттуда сейчас доносились крик кодлы «охотников» по поводу беглеца. В выражениях они не стеснялись.

Знатнов обернулся к лестнице. По ней уже кто-то поднимался, напялив на голову защитный короб. Александр Викторович огляделся. Ничего существенно тяжёлого под руками не оказалось. Из инструментов сгодились бы только пара кирок, да и то для ближнего боя. Разве что отбойником швырнуть в новоявленного штурмовика?

Недолго думая, он так и сделал, но тяжёлый отбойный молоток отлетел от надетого на голову металлического короба, словно мелкий камушек от пуленепробиваемой каски. Да уж, хорошего мало!

А штурмовик медленно, но уверенно полз вверх. Ещё несколько минут, и он точно заберётся в этот не совсем обычный забой. Под металлическим коробом у него явно имеется оружие, иначе отморозок не лез бы так упорно.

Знатнов вооружился киркой и принялся ждать подползающего противника. Наверное, он так медленно поднимается потому, что короб тяжелый и практически непробиваемый?

Снова выглянув из-за массивной лестничной площадки, наглухо подогнанной к скале забойными костылями, Александр Викторович увидел, что короб, под которым прятался штурмовик, с боков имеет колёсики, вставленные в боковые поручи лестницы. То есть этот короб служил как строительный подъёмник, просто его сейчас опрокинули вверх тормашками. Интересно, а где у подъёмника «тормашки», если таковые имеются?..

Но эти пустые мысли не задержались в голове беглеца, потому как надо было что-то срочно придумывать. Вдруг откуда-то сзади, казалось, из самой скалы, раздался удивительно знакомый голос:

Стрибу, Стрибу, подобрей,

На крупчатку нам повей,

На крупчатку да на дерть,

А без тебя людям смерть!

Повей Стрибу нам из неба,

Треба нам на завтра хлеба!

И среди зелёных звёзд

Положи хрустальный мост!

Знатнов вспомнил: такие же слова волхования произносил старец перед тем, как появился переходный мост через нуль-пространство прямо в середину Уральских гор. Но голос, речитативом выводивший волхование, ни чуточки не походил на дребезжащий голос Смарагда. Сейчас эти слова повторял явно какой-то мальчуган. Только где он? Ведь забой на верхотуре был очень мал и в скалах никаких щелей Знатнов не заметил! Может, просто показалось?

Мальчишеский голос зазвенел снова уже громче и уверенней. Вдруг откуда-то прямо из стены появился малец и прямиком зашагал через разбросанные инструменты к Александру Викторовичу.

– Здрави будь, болярин, – поклонился мальчик. – Проведать пришёл, не достали тебя чужие?

– Вон кто-то лезет, – пальцем показал Знатнов в сторону лестницы. – Уже близко.

Мальчик подошёл к краю лестничной платформы и посмотрел вниз.

– Осторожно! Снизу выстрелить могут!

– Ничего, – улыбнулся малец. – Мне не привыкать. Пока короб поднимется, мы уже будем далеко. Пойдём, болярин.

Мальчик сделал знак рукой и направился туда, откуда пришёл. Одеждой он ничем не отличался от обычных городских мальчишек: клетчатая ковбойка, джинсы и кроссовки. Вот разве что соломенное сомбреро, болтающееся за спиной, было его отличительным знаком.

Александр Викторович шагнул за ним. Правда, плохо ещё верилось в подоспевшее ко времени спасение, но ведь мальчик каким-то образом проник сюда? Не сквозь стены же он просочился! И как мог от внимания Знатнова ускользнуть проход между скалами? Этого просто быть не может! Однако мальчик подошёл к базальтовой стене и та перед ним начала открываться, словно вращалась дверь вокруг собственной оси.

– Прям, как в кино, – пробормотал Знатнов.

– Это не кино, – обернулся к нему мальчик. – Это действительность. А чужие пусть себе бесятся, ну их.

Мальчик шагнул в открывшееся пространство, и в руке у него тут же загорелся яркий маленький фонарик. Впрочем, это был небольшой прозрачный камень пирамидальной формы, испускающий ровный холодный свет. Ни дать, ни взять – кристалл Алатырь-камня. [26]

Александр Викторович поспешил вслед за мальчуганом, так как оставаться и продолжать знакомство с «охотниками» ему явно не хотелось. Он ступил в проход и обернулся. Над металлической лестничной площадкой только что показалось днище поднимающегося короба. Но посмотреть, кто влез на площадку Знатнов не успел, потому что скала снова повернулась на своей оси и закрыла вход в покинутый им забой.

Судя по всему, вырубка породы там велась совсем в другом направлении. Пускай себе ищут! Может, им повезёт когда-нибудь и «охотники» наткнутся на подземный проход, по которому его увёл мальчик. Но куда преследователи попадут и попадут ли вообще – это ещё бабушка надвое сказала.

Тем временем новоявленный проводник молча шагал впереди, освещая дорогу своим люминесцентным фонариком. Может быть, у этих подземных жителей так было принято, но у Знатнова на языке вертелось тысяча вопросов, только с вопросами лезть к проводнику сейчас было не время.

Проход значительно расширился. Александр Викторович с любопытством оглядывал подземные залы, сквозь которые они с мальчиком следовали, как по улицам до боли знакомого города. Вообще-то, пещерный город мог быть знаком только проводнику, а Знатнов осматривал всё, как приехавший в первый раз в Индию европеец.

Температура в пещерных залах была устойчивая и не слишком низкая, поэтому мечтать о шубе и валенках не приходилось. Здесь под необычным кристаллическим светом сталагмиты, сталактиты и даже скальные бока подземелья сверкали разномастным радужным цветом. Невольно вспомнилось сказание о «Хозяйке Медной горы», живущей в таких вот живописных удивительных залах. Только на этот раз из сказки к нему пожаловал маленький хозяин, которому он обязан своим чудесным спасением. Но если Хозяйка Медной горы принадлежала к Чуди, то мальчик-проводник был русский. Более того, он смахивал на современного подростка, с московским говором.

Искромётное поблескивание скальных граней и снопы разбегающихся световых отражений на растущем из пола ледяном сталагмите поражали воображение. А некоторые сталактиты умели «глотать» свет и начинали сами полыхать изнутри всеми цветами радуги. Эта какофония красок дополнялась удивительным холодным ровным, то взлетающим, то падающим пещерным ароматом утреннего морского бриза, разносившимся по залам в притоках свежего воздуха. Невольное, но удивительное, путешествие по пещерам доставило Знатнову истинное удовольствие.

Вскоре они вышли к подземному озеру. Это было для гостя ещё одним откровением. Он и раньше, конечно, слыхал о подземных источниках, даже реках и морях, но чтобы самому увидеть в пещере целое спокойное и глубокое озеро – это было нечто! Мальчик заметил восторженный взгляд своего спутника и усмехнулся совсем по-взрослому.

– Это озеро – кульминация Кунгурской пещеры, – пояснил он. – А вон там, возле грота, под водой настоящий кочь.

– Что? – не понял Знатнов.

– Кочь, поморская лодка. Он здесь на дне с незапамятных времён. Однако не сгнил и не собирается. Когда туристов приводят сюда, всем показывают именно это место.

– Зачем? – опять не понял Александр Викторович.

– Эх, болярин, – улыбнулся мальчик. – Чужие пробуют доказать всем и себе самим, что нашли путь к нам. Для них это важно, как место под солнцем.

– А вы что же, – осторожно спросил Знатнов, – так в пещерах и живёте? Как в царстве гномов или в царстве Чуди, которая когда-то под землю ушла?

– Не-а, – замотал головой мальчик. – Скоро увидишь.

Он подошёл к скалистой стене, поднимающейся круто из озера, и открыл такую же базальтовую дверь, вращающуюся на крепкой, вделанной в скалу оси. Только за этой скальной дверью никакого коридора не было. Там, как в потайном гараже, их ждала крепкая просмолённая лодка. Знатнов уже ничему не удивлялся, но предложил мальчику сесть на корму к рулю, а сам уселся за вёсла. Его спаситель не возражал, сказал только:

– Сильно не греби. Плыть не очень далеко, но по разным ходам. Тут у нас настоящий подземный лабиринт, только Минотавра не хватает.

– А зря, – подхватил Александр Викторович. – Если никакого Цербера нет, то небольшой цепной Минотаврик очень даже не помешал бы.

– И объявление для туристов, – расхохотался малец. – «Осторожно! В озере злой Минотавр!»

– Хотя бы и так! – согласился Знатнов. – Чтобы неповадно было кое-кому охоту на людей устраивать.

– И то верно. Только мы справляемся пока сами. Ведь нас уж сколько веков ищут, и здесь, и на Алтае.

– Там что, тоже подземные жители?

– Да не подземные мы, – досадливо отмахнулся мальчик. – Всё чин-чинарём, скоро сам увидишь.

Диалог на этом пока закончился, потому что мальчик внимательно вглядывался в скальные своды, склонившиеся над гладью озера. Видимо, там были какие-то потаённые отметины или придорожные вехи, по которым путники находят дорогу.

Светящийся кристалл исправно разгонял темноту подземелья, только одного такого светильника было маловато для всё расширяющихся сводов, гротов, галерей и просто узеньких коридоров. Кристаллу приходила на помощь вода подземного озера. Вернее, мох и водоросли, растущие на дне. Эти растения, так же как и сталагмиты, впитывали свет и тут же его возвращали, но с удесятерённой силой. Поэтому дно вокруг лодки тоже светилось, помогая рассмотреть выбитые на базальтовых сводах путеводные знаки.

Вдруг за одним из поворотов вспыхнул яркий свет. Знатнов почувствовал его каждой клеточкой тела и оглянулся. Вдалеке, в конце очередного коридора показалось отверстие – выход из подземелья во внешний мир. Причём, свет показался настолько ярким, что Александру Викторовичу вспомнилась байка про троих друзей – пессимиста, оптимиста и реалиста. «Этот тоннель никогда не кончится», – сказал первый; «Свет в конце тоннеля – это дверь в счастливое будущее», – отметил второй; а третий усмехнулся и покачал головой: «Это прожектор паровоза, мчащегося нам навстречу!».

– Ну, что ж, отныне я буду тем самым паровозом, – пробормотал Знатнов.

– Что? – не понял мальчик. – Какой паровоз? У нас, слава Богу, в пещере паровозы не водятся.

– Это я так… вслух никчёмные мысли высказываю, – сконфузился Александр Викторович. – Так мы, выходит, приехали?

– Ага, – кивнул мальчик. – Там целая терраса, откуда вид на наш мир просто изумительный. Я думаю, не пожалеете, что к нам пожаловали.

Александр Викторович ничего не ответил, лишь сильнее налёг на вёсла. Тем не менее, выход в светлый мир приближался довольно медленно, будто старался отдалиться и оттянуть встречу с новым гостем.

Прочная лодка пещерных путешественников ударилась бортом о привязанные к причалу автомобильные шины, а мальчик, как заправский юнга накинул петлю каната на кнехт. Собственно, в этом не было бы ничего необычного, если б лодка причалила к обычному речному пирсу. А здесь огромное подземное озеро на границе с внешним миром имело пусть небольшой, но причал.

– Это тоже ваши жители смастерили? – поинтересовался Знатнов.

– Причал-от? – уточнил мальчуган. – Он всё время тут. Покрышки только недавно привязали, потому что старейшины благословили буксир на воду спустить.

– Буксир?

Удивлённые глаза спутника снова развеселили мальчика. Он по-взрослому тряхнул головой, поскольку не хотел обижать гостя, тем более, тот не знал, да и не мог знать о водных пространствах, известных только жителям этого мира.

– У нас много удивительного, – уклончиво ответил он. – Я сам очень долго удивлялся, когда меня сюда привезли. А тебе, болярин, лучше глянуть в долину со смотровой площадки. Отсюда хорошо видно.

Мальчик повёл рукой в сторону круглой веранды, огороженной кованой ажурной решёткой. Казалось, что чёрные кружева, сплетённые из какой-то металлической нити, – продолжение увязавшегося за путешественниками сумрака пещеры, как её реликтовый дар светлому миру.

Пол был устелен плотно подогнанной кедровой доской. С одной стороны к веранде подступала скала, отвесно уносящаяся вверх, а с трёх сторон был обрыв, где далеко внизу виднелась зелёная живописная долина. Бросив первый мимолётный взгляд в долину, Александр Викторович тут же заинтересовался её удивительным видом.

Совсем недалеко от веранды подземное озеро проливалось через каменный край базальтовой чаши тонким широким полотенцем сплошной воды. Водяная завеса лопалась внизу, касаясь камней, бурлила, клокотала, превращаясь в весёлый водоём, окружённый кедрачами вперемежку с берёзами, соснами и… кипарисами.

В это трудно было поверить: кипарис здесь, в шестидесятых широтах?!

– Я же говорил, у нас много чудного и любопытного, – голос мальчика звучал умиротворённо и чуть покровительственно. Он подошёл незаметно и стоял рядом.

– Меня глаза не обманывают? – решил уточнить Знатнов. – Там кипарисы?

Мальчик утвердительно кивнул. Объяснять гостю ничего не стал, потому как тот сейчас просто не поймёт да и не поверит. Трудно сразу поверить в оазис, приютившийся в Рипейских горах. Пусть это старорусский Средний Урал, но ведь дикие безлюдные скалы! А зимой какие морозы бывают! Жуть!

В древние времена жители европейской России называли путешествие в Сибирь «сходить за камень». И сейчас, и тогда каменный хребет, соединяющий Европу с Азией, был безлюдной белой чертой на теле планеты. Значит, никаких оазисов просто не может быть, потому что… потому что быть не может!

Изумрудная зелень была всюду, насколько хватал глаз. В полутора – двух километрах от входа, то есть выхода из Кунгурской пещеры виднелись купола православного храма, словно острова среди зелёного ковра растительности, кустившейся вокруг озера, которое с высоты пещерной площадки казалось небольшой лужицей.

Возле озера, на берегу раскинулась обширная поляна, на которой вольготно чувствовали себя кусты, и целые заросли различных экзотических цветов.

Цветочная поляна тоже выглядела, как настоящая оранжерея с подстриженным кустарником и множеством аккуратных дорожек.

– Как же всё это здесь не замерзает? – только и смог вымолвить Знатнов. – Ты куда меня завёз?

Мальчик снова достал из кармана свой кристалл-фонарик и показал Александру Викторовичу:

– Здесь своя энергия, свой климат и своя растительность. Даже на фотоснимках со спутников и самолётов наша долина просто не видна. Поэтому никто этого места не знает. В нашем ущелье даже растения и скалы пропитаны энергией планеты, от которой давно уже отказались жители внешнего мира. На энергетической карте Земли наша долина отмечена как Белое пятно, или русский Бермудский треугольник, но его можно назвать конкретно – Кунгурским.

– Потрясающе!

– Наше царство не единственное, – охотно продолжал мальчик. – Таких зон на планете всего четырнадцать, как четырнадцать лучей Вифлеемской звезды или же четырнадцать лепестков святого цветка.

– А где серединка этого цветочка? – поинтересовался Знатнов.

– Москва – это же всем известно, – пожал плечами мальчик.

– Москва?..

– Конечно, – малец посмотрел на гостя с удивлением. – Это же всем известно, – повторил он. – Четырнадцать лучей было у звезды, которая привела волхвов в Вифлеем, и она катилась по небосклону с севера на юг, что для небесных светил, мягко говоря, необычно. Только это движение видели и отметили люди разных стран. Оно описывается не только в «Новом Завете», а во многих исторических манускриптах. А Москва сегодня является центром белых пятен Земли, как жёлтая середина ромашки – центр белых лепестков. Это все знают.

– Так вы давно живёте в этом… своём царстве? – в Александре Викторовиче проснулось извечное любопытство литератора. – Ты хочешь сказать, что люди обитают здесь со времён Рождества Христова? И к вам заглядывали на огонёк апостолы Сына Человеческого? Уж не они ли благословили ваше царство-государство?

– Нет, конечно, нет, – отмахнулся мальчик от непонятливого взрослого. – Апостол в России был только один – Андрей Первозванный. Он дошёл до Валаама и возвратился назад, в Грецию.

Но тогда царства Десяти Городов уже не существовало. А на земле появились энергетические зоны. Вернее, они были на нашей планете всегда, только раньше на них никто внимания не обращал. Мало ли, что на земле делается?

Некоторые зоны вообще пустынны. А мы вот здесь с семнадцатого века. Когда патриарх Никон затеял поголовное уничтожение русского народа, если-де кто не согласится с его патриаршими идеями. Ну, люди и ушли из вашего мира, потому что человек на этот свет послан не для войны, не для агрессии, ненависти и создания рабства.

– А для чего? – Знатнов намеренно прикинулся непонятливым, ему было интересно, как маленький проводник излагал свою точку зрения.

– Для того, чтоб научиться дарить друг другу радость, – просто ответил мальчик, как само собой разумеющееся. – Ведь без этого совсем не интересно жить. А люди постоянно сражаются сами с собой. Это очень похоже на собаку, гоняющуюся за собственным хвостом. Человечество медленно, но уверенно деградирует.

– И ты скрылся здесь, чтобы избежать этой участи? – хмыкнул Знатнов. – Ну и как, помогает?

– Зря смеёшься, болярин, – покачал головой мальчик. – Сначала посмотри, как мы живём, потом уже делай вывод – стоит ли так жить.

– Верно, – согласился Александр Викторович. – А ты здесь родился?

– Нет. Я недавно из вашего мира сюда попал. Но назад уже не вернусь.

Мальчик так уверенно и серьёзно это сказал, что у литератора невольно возникло уважение к вполне сложившемуся человеку. Ведь дело совсем не в возрасте и не в отпущенных летах.

Любому из живых может быть всегда семнадцать лет. В том числе всего семнадцати лет может не хватать до ста, но человек, привыкнув с раннего возраста к инфантильности, и в пожилом возрасте будет ничуть не лучше. Во всяком случае, такой никогда никому не сможет подарить радость. А рядом с Александром Викторовичем стоял совершенно взрослый по уму и поведению человек, своей уверенностью в совершаемых поступках вызывающий только заслуженное уважение.

– Прости, как зовут тебя, я до сих пор не знаю?

– Терёшечка.

– Терёшечка? – переспросил Знатнов. – Это имя такое?

– Это домашнее, – по-детски улыбнулся мальчик. – Меня так мама звала. А полное имя – Тертий. Может, не современно, только мне нравится.

– Тертий? Удивительные у тебя родители, отважились дать такое имя, – покачал головой Знатнов. – Ведь имя делает человека человеком. Это фундамент характера. Но, главное, что имя нравится тебе самому. Значит, все серьёзные дела будут получаться. А родители тоже с тобой?

Мальчик отвёл взгляд в сторону и отрицательно покачал головой. Было очевидно, что гость случайно задел больное место. Мальчику явно не хотелось вспоминать прошлое, но он всё-таки ответил:

– Наш старец Смарагд сказал, что мама скоро со мной будет. Она сейчас в Москве. А я не люблю свой родной город – там сейчас чужих много, особенно в Кремле.

– Ладно, ладно, – перебил его Знатнов. – Вижу, что наступил тебе на любимую мозоль. Прости, дальше можешь не рассказывать. Лучше покажи мне своё царство. И к старцу проводи, потому как он вперёд ушёл, а я совсем немного не успел.

– Это «немного» запросто могло вам стоить жизни, – совсем по-взрослому заметил Терёшечка. – Хорошо, что умудрились удрать от «охотников». Чужие умеют пытать, на то они и чужие. А сейчас пойдём-ка сюда…

Мальчик взял гостя за руку и повёл к центру веранды. Там стояло несколько деревянных скамеек. Он усадил Знатнова на одну из них, сам сел на другую, вытащил из своего бездонного кармана какой-то пульт, похожий на «лентяйку» от телевизора, нажал на кнопку, и центральная окружность веранды поползла вниз.

– Здорово! – Знатнов показал Терёшечке большой палец. – Я бы никогда не подумал, что на веранде такой подъёмник есть.

– Мы сейчас в храм Покрова Богородицы к старцу Смарагду сходим, – сказал мальчик. – А потом можем погулять, если вы не устали.

Александр Викторович действительно почувствовал усталость, только о ней ли думать, когда судьба такое приключение подарила?! Отдохнуть, конечно, можно, но лучше потом как-нибудь.

Температура в этом благословенном уголке была летняя и ласковая – без пожирающей тело жары или промозглой сырой духоты характерной, например, для Сочи. Здесь можно было прилечь под любым деревом и, если не потревожить какую-нибудь змейку, греющуюся на камушке, можно самому беззаботно почивать, пока не надоест.

Да и волны ароматов лаванды, одуряющего мака, мускуса и ландышей кружились в воздухе, навеивая уют и уверенность. Среди прочих запахов Знатнов уловил даже лёгкое веяние чудесного жасмина, ночного цветка, который обычно улетучивается днём. А здесь… чего только в сказках не бывает…

– Стоп! – сказал самому себе Александр Викторович и его юный спутник с удивлением на него посмотрел.

– Это я сам себе, – начал оправдываться Знатнов. – Просто в голову закралась одна сказочная мысль.

– Не удивительно, – улыбнулся Терёшечка. – В нашем царстве и такое возможно. Просто любой человек способен создавать вокруг себя ауру спокойствия и благовестия, будь на то его воля.

– Ауру света, цвета и запаха? – недоверчиво улыбнулся Знатнов. – Если бы такое было возможно, то на планете давно исчезли бы зависть, страх, ненависть, алчность, вожделение и вообще – все войны. Однако эти ядовитые твари существуют, не давая людям жить, создавать что-то, дарить радость.

Человек предпочитает, что лучше отнять кем-то созданное, то есть экспроприировать экспроприируемое, чем создавать что-либо стоящее. Пусть лучше у меня последняя корова сдохнет, чем у проклятого соседа лишняя появится. Сосед живёт, ну, всем на диво. А я не так – несправедливо! Жена его, ну так красива! Но не моя – несправедливо!

– Вот в этом вся проблема! – радостно вскричал мальчик. – Когда человек понимает, что в каждом из нас всякого дерьма – по уши, но старается не проливать его на других, а сам пытается дарить радость окружающим. Сам! Пусть крохотную, малюсенькую, но радость – тогда и жизнь и природа преображаются! Ведь подаренная кому-то радость возвратится к тебе же сторицей! Тогда и жить интересно, и творить, и создавать что-то, а не драться из-за протухшего куска недоеденного кем-то мяса.

– Ты прав, – согласился Знатнов. – Перед каждым человеком постоянно встаёт дилемма: как поступить? Однако очень редко кто выбирает предложенный тобой путь. Даже священники. Ты, наверное, ещё не забыл, что в Москве самый главный пастырь на Руси – и тот с телохранителем! Что же от других требовать, когда любая рыба с головы гниёт?

– Мой народ давно свой выбор сделал, – твёрдо вымолвил мальчик.

Собеседники умолкли: в промежутках разросшейся зелени проглянула огромная церковная колокольня.

Вскоре они подошли к храму, огороженному кованой чугунной решёткой, цель которой была совсем не для того, чтобы не пускать людей, а чтобы кедры, кипарисы, берёзы и прочие деревья не проникали в расчищенное от них же пространство.

Собственно аллейка, выбегающая из парка, тоже охранялась от наступления леса, но здесь чувствовалась рука профессионального лесника. Лес, очищенный от бурелома и сушняка, всегда благодарен присматривающему за ним человеку.

Путешественники вошли в церковный двор и очутились прямо перед центральными дверьми храма Покрова Богородицы, где над входом в небольшом углублении красовалась икона Девы Марии с омофором на руках. Надвратные иконы можно увидеть в любом храме, но эта была размером в человеческий рост – весьма необычная деталь для церквей того мира, откуда прибыл Знатнов.

Первыми людьми, встретившими путников, были казаки. Вернее, двое мужчин, одетых в синие казачьи штаны с жёлтыми широкими лампасами, онучи вместо сапог и белые рубашки, подпоясанные цветастыми ремешками с кистями на концах, подметали большими мётлами двор.

– Здравии будьте, боляре, – поклонились казаки вошедшим. – Откель будете?

– Да я ж из заклепа его вынул, – кивнул мальчик в сторону своего спутника. – Чужие начисто обложили и зазирати [27] его думали, ан не имут рог. [28]

– Дак ты-то их опростоволосил? – спросил один из казаков.

– А то, – кивнул Терёшечка. – Нам теперича к предстоятелю в поклон.

– Здеся он, – кивнул казак на храм.

Мальчик взял Знатнова за руку и, как поводырь, повёл к храмовым большим дверям, сколоченных из хорошо подогнанных досок. Александр Викторович помог отворить Терёшечке тяжёлую створку. Внутри стены были такими же белыми, как и снаружи. Фресок и росписей, подобно современным церквам, не было. Лишь на столбах между трапезной и амвоном были изображены тексты на старославянском.

Пятиярусный иконостас внушал благоговейный трепет. Особенно красиво смотрелись иконы из деисусного чина и пророческого. [29] В концах солеи расположилось по клиросу, а перед амвоном стоял аналой с поставцами для свечей по бокам. [30]

Терёшечка подвёл гостя к аналою и трижды земно поклонился лежащей там иконе. То же самое сделал Знатнов. В этот момент боковые алтарные двери открылись и к ним вышел Смарагд. Он, увидев прибывших, ласково улыбнулся, спустился с солеи и подошёл к ним.

– Здравии будьте, боляре, – поздоровался он. – Рад узрить вас обоих. Теперь ты, Терёшечка, поборник чести.

Мальчик снова отвесил земной поклон. Видимо, в здешнем царстве это было нормальным явлением. Знатнов решил было последовать примеру мальчика, но на этот раз старец удержал его.

– Се рать чужих зде не дадут покою, – произнёс горестно старец.

– Если я чем могу помочь, – взглянул ему в глаза Александр Викторович, – рассчитывайте на меня. Я ещё даже «Джит кун до» не совсем забыл. Такую борьбу изобрёл в своё время Брюс Ли, а результаты известны всему миру.

– Ты, братове, посвящённый, – улыбнулся старец. – Зде имать другой рог надоти, как в Аркаиме. Оттедова и Арджаспа из рода Спитамова [31] к нам приезжал. Он эту храмовину и возлагать стал. Он и правозвестие нам дал.

Старец показал на одну из стен, где на белом фоне киноварью был начертан текст: «Не потребиша языки, яже рече Господь им, и смесишася языцех, и навыкоша делом их. И поработаша истуканным их, и бысть им в соблазн, и пожроша сыны своея и дщери своея бесовом, и пролияша кровь неповинную, кровь сынов своих и дщерей, яко пожроша истуканом ханаанским…»

– Вот тако во все веки во всех языцех истину возвещали. Имеющий уши, да слышит, – Смарагд окинул взглядом высокий храм.

Знатнов тоже посмотрел наверх и, к своему удивлению, увидел на потолке великолепную роспись. Только вот почему-то на стенах фрески отсутствовали. Вместо этого были различными красками записаны тексты провозвестников.

Вероятно, так было принято в те далёкие времена и осталось до сих пор. Но кто такой Арджаспа из рода Спитама, Александр Викторович не знал и никогда не смог бы догадаться, если б не помощь мальчика. Тот потеребил гостя за рукав и, видя, что старец временно замолчал, негромко прошептал:

– Арджаспа, сын Порушаспы, родился и жил в Аркаиме, повзрослев, он получит имя Заратуштра.

– Тот самый? – удивился Знатнов.

– Конечно. Заратуштра был один, заложил здесь храм, после него наше царство не умирает.

– А как же он попал в Персию? – поинтересовался Знатнов, поскольку проштудировал как-то жизнь Заратустры, точнее, узнал ровно столько, сколько удалось достать исторических свидетельств и документов.

– Зде был отрок Арджаспа, зде и благословение на царство имамы, – добавил к пояснениям Терёшечки старец. – Зороастризм сперва был в языцех, лишь после – православие. И только вера приносит любовь человекам, религия – свору да поругание.

Глава 13

Дагда проснулась от страшного крика, испускаемого ею самой. Приснится же такое! Даже во сне нет никому покоя от чудовищ и страхов. Где и кем посылаются страшные сны? Ведь не может же дьявол во сне мучить Божью душу, не по зубам ему, да и Господь не разрешит. Сны посылаются Богом, это понятно, только не каждый смертный в силах разгадать посланное виденье, а предугадать посланное предупреждение – и подавно. Рядом недовольно заворочался муж, но скоро затих. Затихла и Дагда.

Её правоверный славился своим умом в царстве Десяти Городов, кое-кто уже величал его пророком и пытался создать из него живого идола. Но Порушаспа недаром принадлежал к роду Спитама. Все выходцы из этого колена отличались умом и ясновидением. Мужу Дагды мудрецы предсказывали светлое будущее, только он с юных лет не привык гоняться за славой, и волны тщеславия обтекали его стороной.

Несмотря на то, что Порушаспа постоянно давал соплеменникам мудрые советы, но всегда отказывается от вознаграждения, и семья, поэтому не имела большого достатка. Дагду устраивало и это, потому что она обожала мужа, готова была пожертвовать всем ради него одного. Женщина пыталась быть достойной хранительницей домашнего очага. Оттого, будет ли покой в доме, – так и дела мужа сложатся. Эх, увидеть бы во сне какую-нибудь цветочную поляну или хвойный лес, где запах кедрача кружит голову!

Только сон на этот раз долго не шёл. Женщина просто боялась уже засыпать: если снова приснится нечисть или нелюди, то Дагда опять закричит. Женщина не может контролировать своих поступков во сне. Да и в жизни иногда – тоже. А всё потому, что любая женщина, доверяясь интуиции, действует зачастую без каких-нибудь правил, не обращая внимания на законы, установленные обществом.

Каждая действует только во имя спасения или же сохранения домашнего очага, то есть своего маленького микромира, в котором нет, и не может быть никаких демонов-искусителей.

Она боялась злых духов и не знала, как от них избавляться. Хорошо, что муж, замаявшись днём, как правило, крепко засыпал. Но вчера вот проснулся от сонного крика жены, разгневался, от чего та просто не находила себе места. А сегодня то же самое! Уж не наслал ли какой проходящий мимо бес порчу на их семью, на их дом, на их очаг?..

Сон свалился неожиданно, как приходит что-то долгожданное и желаемое. В этот раз Дагде привиделось, как она и мечтала, огромное поле, заполненное чуть покачивающимися под ласковым ветерком маками. Вокруг поля рос какой-то хвойный лес, и ароматы сосновой смолы носились в воздухе вперемешку с духмяными запахами трав.

Красное – на зелёном так успокаивающе подействовало на женщину, что в следующее мгновение она уже бегала среди цветов, окунаясь в душистый аромат, напоминающий смесь лаванды, фиалки и гиацинта. Запах был таким чарующим, что Дагда упала посреди поля на спину и, жмурясь от солнца, принялась считать плывущие по голубому небу облачка.

Это занятие ей нравилось, поскольку в каждом облаке она могла увидеть что-то своё, какую-то картинку, посланную Богом только ей одной. А во сне облака были как живые, напоминая столько знакомых вещей, людей и животных, что поневоле станешь задумываться: может, стоит присмотреться к созданному облаком образу и на время задуматься, – о чём оно предупреждает? что предсказывает?

Вдруг одна розовая тучка начала менять цвет, приобретая малиновый, пополам с лиловым оттенок. Среди остальных белых, жемчужных, перламутровых, она казалась совсем чужой, как будто залетевшей сюда из другого мира.

Неожиданно тучка лопнула, как мыльный пузырь, и оттуда на землю посыпались скорпионы, летучие мыши, летающие драконы и прочие уродцы. То ли это слуги Люцифера, то есть аггелы, то ли жители того другого мира, откуда тучка случайно забрела сюда, в непривычное для неё общество добрых, нежных, чудесных фей и эльфов.

Дагда ещё не догадывалась, что в этот миг с ней произошло, то есть приснилось. Но в воздухе, опережая падающую на землю ораву, вихрем пролетел тяжёлый запах гниющего мяса.

Твари падали вокруг, тошнотворный запах тлена заполнил всё окружающее пространство. Дагда теперь оказалась на маковом острове среди чёрной клокочущей мясной массы. Насколько хватало взгляда, всюду видны были рычащие, визжащие, скулящие твари, свалившиеся из той, неприметной прежде, розовой тучки. Островок Дагды вдруг стал совсем маленьким. Даже далёкий лесной массив, окружавший поляну, исчез, задавленный хлопьями ядовитого тумана. Красные маки скукожились, завяли, а зелёная трава превратилась в сожжённую солнцем коричневую поросль. Пространство вокруг женщины неудержимо сокращалось.

Уже ясно видны были отвратительные, мерзко пахнущие звериные рыла и рычащие пасти. Вдруг из кишащей массы вперёд выбился огромный, величиной с хорошего лангуста, скорпион, с двумя, не предвещающими ничего хорошего, клешнями. Медленно, но уверенно он подползал к Дагде, щёлкая клешнями, как ножницами.

– Я вспорю тебе живот! – угрожало чудовище. – Ты отдашь нам неродившегося выродка. Мы страсть как любим эмбрионы, и мы слопаем его. Отдай! И ты останешься жива. Не отдашь – умрёте оба!

– Что тебе отдать? – испуганно вскричала Дагда. – У меня нет ничего!

– Ты вчера забеременела, – просипел скорпион. – Отдай нам нерождённого и будешь жить, будешь рожать других, сколько хочешь. Но этого отдай нам!

Женщина инстинктивно обняла руками живот, защищая себя, и почувствовала, будто младенец зашевелился там! Но ведь такого не может быть! Откуда же в животе могло взяться ещё не выношенное дитя? Откуда могло чудовище знать о зачатии младенца, ведь такое известно только Богу? И теперь эта шипящая тварь требует от матери невозможного – принесения в жертву младенца! И это всё ради спокойной жизни на земле? Безумие! Найдётся ли хоть какая мать, которая добровольно отдаст своего младенца поганым инфернальным тварям?..

Будущая мать снова почувствовала, как младенец стучит ножками, словно хочет привлечь её внимание. Дагда постаралась не обращать внимания на ползущего к ней монстра и прислушалась к тому, что зарождается внутри неё, что уже получило жизнь, но не имеет ещё возможности выйти из чрева матери.

– Не слушай никого, мама! – раздался голос ребёнка. – Аггелы Сатаны не смогут повредить ни тебе, ни мне, если ты сама не согласишься. Не отдавай им меня. Отдашь – они порвут на кусочки нас обоих!

От этого детского голоса Дагда задрожала, как осиновый лист, обхватила обеими руками ещё не начавший расти живот, и затравленно огляделась по сторонам, ища среди мерзко кишащего моря чудовищ хоть какую-нибудь лазейку. Ведь если Бог не оставил её, то обязательно покажет дорогу к спасению. Дорога всегда есть. И, если не оставляешь надежду, дорога эта будет указана.

Но никакой дороги, тропинки или самой малой стёжки не было. Среди шипящей, смердящей каши, раздался вопль торжества и ненасытные твари, щёлкая челюстями, всё плотнее сжимали своё кольцо наступления. Охотники инфернального мира уже предвкушали отхватить кусочек человечинки, ведь на предстоящем пиршестве надо что-то пожевать. А человек – это так вкусно! И будущей матери уже не оставалось надежды ни на какую помощь, ни на какое спасение.

Казалось, ничто, и никто на целом свете не сможет спасти Дагду. Но вдруг в зените раздался пронзительный звук трубы. Копошащиеся внизу чудища замерли, и все как один повернули поганые рожи вверх, к солнечному зениту.

Посмотрела туда и Дагда. Небо над её головой раскололось. Оттуда показался Кадуцей, [32] с вращающимся вокруг сердцевины огненным вихрем, сверлящим пространство. Кадуцей медленно опускался на крошечный маковый островок, ещё не захваченный смердящими тварями.

Увидев надвигающийся на них небесный символ, чудовища тут же кинулись наутёк, давя, и перепрыгивая друг через друга. Однако из огненного вихря вокруг Кадуцея на землю посыпался огненный дождь, безжалостно сжигающий незваных гостей.

За несколько минут всё было кончено. Дагда не знала, удалось ли кому из чудовищ удрать, да и не до этого ей было. Она осмысливала произнесённые чудищем слова о жертвоприношении. Потом вновь почувствовала под руками, лежащими на животе, биение маленького сердца и… проснулась.

Муж, почивающий рядом, тоже проснулся. Он недовольно смотрел на жену, опять закричавшую во сне. В свете ночника выражение его глаз нельзя было разглядеть, но сердитое сопение не оставляло сомнений. Что делать, мужчина, хоть и добрый, всегда остаётся мужчиной.

– Прости, Порушаспа, я снова разбудила тебя, – первой начала говорить Дагда, чтобы загладить недоброе настроение мужа. – Я должна была тебе раньше сказать, но сама ещё сомневалась. У нас будет ребёнок. Мальчик, как ты хотел, и так хотела я.

Сердитое настроение мужа сразу же испарилось. Он не успел ещё произнести ни слова, а женщина почувствовала исходящую от него волну тепла.

– Мальчик…, – мужчина на секунду замолчал. – Мальчик? А ты уверена?

– Конечно, – улыбнулась Дагда. – Так же, как в том, что ты лежишь рядом, и когда узнал правду, то сразу же перестал сердиться.

– Да, ты права, – согласился Порушаспа. – А почему же ты так кричала? Прошлой ночью было то же самое.

– Очень просто, – стала объяснять Дагда. – Меня мучили плохие сны, потому что их посылали демоны. Они очень не хотят рождения нашего сына, но Бог только что благословил его рождение. Наш сын принесёт в этот мир много хорошего, исполнит много повелений Всевышнего, поэтому нелюди и нечисть всякая очень хотят, чтобы наш мальчик не появился на свет.

Мужчина помолчал немного, осмысливая услышанное. Потом взглянул на жену с некоторым сомнением. Мало ли что женщине может присниться? На то она и женщина. Но ведь Дагда – жена ему, а, значит, половина его тела, сознания, его души. Если мужчина нашёл свою половину на земле, то он сразу, обретя второе крыло, способен взлететь. Выходит, если женщина именно ТАК чувствует, значит, можно не сомневаться, в этом – истина.

– Знаешь, – задумчиво сказал Порушаспа. – По-моему, утром надобно сходить к нашему мудрецу. Он скажет правду: точно ли сбудется то, что тебе привиделось, или демоны над нами опять какую-то штуку выморачивают.

На том и порешили. Дагда чуть свет поспешила на другой конец деревни к небольшой, но крепкой избушке, где проживал старец. На дороге за околицей, со стороны Аркаима, виднелись странники, спешащие в деревню тоже, видимо, на встречу к старцу.

Из столицы царства Десяти Городов сюда часто гости наведывались. И, конечно же, к старцу, потому как на всём юге Рипейских гор не было другого оракула.

Старец Тарушаспа не отказывал никому. Собственно, ещё и поэтому Порушаспа противился всенародному избранию Проповедником, поскольку Екклисиаст – всегда один и благословлен Богом, а не народный избранник.

Дагда пришла к старцу чуть свет, но у коновязи были уже привязаны две лошади и один ослик, значит, у пророка с самого ранья просят помощи заезжее люди. Войдя во двор, Дагда увидела их. Все трое кланялись старцу, видимо, он уже смог оказать им какую-то помощь.

Взгляд Тарушаспы остановился на вновь пришедшей. Женщина стояла пред ним в тёмно-зелёном сарафане, отороченном золотым шитьём, и белой шёлковой рубахе с широкими рукавами, схваченными по кистям витыми шнурками. На голове у неё красовался кокошник, значит, замужняя. Но пришла одна, без своей половины. А когда женщина приходит одна к старцу за советом или помощью, то у неё какие-то свои чисто женские секреты, которые живому мужу знать ненадобно.

Так и получилось. Выслушав Дагду, Тарушаспа потеребил бороду, соображая как лучше преподнести женщине открывшееся перед ней будущее. Что ей была благая весть о младенце – это хорошо, даже очень, потому что Богом отмеченные дети вырастают и становятся вершителями мира.

Младенец был непростой, Тарушаспа не сомневался ни на секунду, но как сказать матери, что ещё нерождённому дитя предстоят многие и долгие жизненные испытания? Может быть, вся их земля Ариан Вэджа, царство Десяти Городов, никогда в будущем не будут иметь такого подарка от Бога. Но как этот подарок принять, уберечь от встречных бурь, и надо ли?..

Этого старец пока не знал сам, потому как не мог определить цели своего собственного существования в этом мире: да, он пророк, да, многое ему открыто, да, во многих делах он может помочь людям, а надо ли? Этот вопрос постоянно мучил Тарушаспу, потому что знал он – место человека в окружающем мире, надо сказать, не такое уж завидное. И когда видел, как человек пытается подмять под себя окружающих, превратив их в рабов, чтобы стать пусть маленьким и злобным, но всё же владыкой. В такие моменты Пророк жалел, что пришёл на этот свет, потому как не мог избавить несчастных от самозваного царя, а самозванца излечить от тяжкой болезни себялюбия.

Тарушаспа постоял какое-то время в молитвенной позе оранты, подняв обе руки к небу с повёрнутыми наружу ладонями. Как Проповеднику, ему было известно многое и многое он постигал именно в такой молитвенной позе.

– Радуйся, Дагда, – сказал он. – Тебе послана истинно благая весть. Всевышний не забывает нашу страну и нас, грешных. Радуйся, твой ребёнок будет Великим мужем. Ему суждено обращать заблудших к свету, оберегать страждущих и усмирять жадных. Когда-то он станет настоящим орудием Бога в борьбе с Мраком и его аггелами. [33] Но прежде младенцу очень много придётся претерпеть бед от своих врагов, которые станут и твоими.

О, как его слова были точны, правильны и пронзали прозрачное будущее, как стрела, выпущенная метким охотником в цель. Арджаспа, едва появившись на свет, залился громким и радостным смехом. Это так поразило бабок-повитух, что они, омыв ребёнка, запеленав и вручив матери, быстренько убрались из дома.

Мать почувствовала исходящую из тельца ребёнка тёплую энергию, а когда попыталась погладить его по голове, то пульсирующий мощный мозг малыша отталкивал даже не чужую ему руку. Через несколько недель мальчик начал уже ползать, да так шустро, что матери приходилось искать его по всем закоулкам в доме.

Дагда начала постепенно привыкать к стремительному развитию сына, но однажды, обыскав весь дом, не обнаружила его нигде. Не нашёл ребёнка и отец. Порушаспа, в отличие от жены, стал деловито шаг за шагом обшаривать весь дом, начиная с чердака и до глубокого подвала. Но тщетно – запропастившегося мальчугана не было нигде.

Выручила собака. Пёс давно уже пытался обратить на себя внимание хозяев, а те, занятые поисками пропавшего ребёнка, не обращали на собаку никакого внимания. Лишь теперь Порушаспа заметил пса, рвущегося с цепи и заливающегося истошным лаем. Как будто тот на своём собачьем языке хотел сообщить нечто тайное, известное только ему.

Порушаспа расстегнул ошейник и пёс, радуясь свободе, понёсся к видневшемуся невдалеке лесу. Потом так же стремительно вернулся, обежал вокруг хозяина и помчался снова в лес. Мужчина озадаченно нахмурился: собака, будто зовёт куда-то? То же самое случилось в третий раз: пёс вернулся, покрутился у ног хозяина и рванул к лесу.

– Смотри, – потянула мужа за рукав Дагда, – пёс нам хочет что-то сообщить. Может быть, у нашего мальчика хватило сил уползти в лес?

Оставив без ответа невероятную догадку жены, Порушаспа пошёл за псом. А тот, радуясь понятливости хозяина, побежал по лесной тропинке, уходящей вглубь леса. Дагда тоже бросилась следом, ибо какой бы удивительный ни родился мальчик, но это её ребёнок! Её чадо! Её маленькое продолжение в этом безумном мире!

Конечно, и Порушаспа приложил кой-какие усилия, но что с мужика взять? Он же никогда не сможет понять, что стоит выносить человека за тридцать восемь недель! С какими муками пускать его в этот мир и услышать его крик, то есть смех! Ведь радостного смеха Арджаспы испугались даже повитухи, а он просто радовался своему рождению и весело приветствовал мир, где всё-таки очутился.

Наконец, тропинка стала шире, и Порушаспа выскочил на поляну. Выскочил и остановился как вкопанный: перед ним в нескольких метрах корчился в предсмертных судорогах приведший их сюда пёс. А дальше, в центре поляны, был сложен костёр из заботливо напиленных брёвен. Сверху разгорающегося кострища был набросан лапник, из-под которого в одном месте выглядывала ножка ребёнка.

– Подожди, Дагда, – остановил Порушаспа подоспевшую жену. – Нашего мальчика украли демоны и собираются сжечь его живьём.

– Господи! – завопила женщина и рванулась на поляну.

Порушаспа чудом успел ухватить за ворот, бросившуюся к разгорающемуся кострищу жену. Но даже ему не хватило бы сил удержать Дагду. Просто у него вовремя нашлись слова, остановившие женщину. Порушаспа оттащил её, усадил на кочку, покрытую мхом, и приказал:

– Сиди, женщина! Не шевелись!.. Нашего мальчика похитил Ази Дахака, злобный демон Ахримана, властителя царства тьмы, страхов, пожарищ и ненависти. С ним надо воевать иначе. Молчи и не смей пока кидаться к кострищу. Мальчику нашему не поможешь, да и сама сгоришь.

Порушаспа отошёл от неё, а Дагда осталась послушно сидеть на кочке, поджав под себя ноги. Она и раньше слышала, что демон Ази Дахака ворует младенцев, особенно необыкновенных, складывает либо в пустыне, либо в лесу алтарь из наколотых дров и приносит жертву Ахриману и Люциферу.

Муж отвёл её подальше от заговорённого алтаря, увидев, как собака, приведшая их сюда, корчится в предсмертных муках, словно напоровшись на что-то острое, пронзившее её до самого сердца. Пёс нашёл дорогу, но поплатился за это собственной жизнью, показав тем самым, что путь к разгоравшемуся алтарю закрыт. А поленья демон заготовил хорошие, и огонь уже жадно облизывал всю поленницу. Не затронутым пламенем онгона [34] остался только лапник, набросанный сверху, под которым находился ребёнок.

Но мальчик молчал! Может, Ази Дахака просто задушил ребёнка? Тогда зачем устраивать огненный алтарь, ведь тёмные силы не принимают неживых и задушенных жертв. Им надобно, чтобы человек сгорел обязательно живьём.

Такое уж у них сатанинское правило. Значит, мальчика ещё можно спасти. Но как?

Отец ребёнка вытащил из-под шкуры, укрывавшей его тело, короткий жезл. Дагда увидела, что это Кадуцей. Откуда у её мужа этот священный жезл? Ведь такой имеют только колдуны и пророки, такой же она видела ночью во сне. Колдовством Порушаспа никогда не занимался. Наоборот, чтил Бога и говорил, что скоро в мир придёт Его посланец. Только их сын не может быть посланцем неба, потому что он – сын человеческий.

Мужчина в это время обежал поляну по кругу, вернулся к тому же месту, где лежала погибшая собака, осторожно поднял животное на руки и поднял его над головой, не выпуская Кадуцей. Потом над чахлым перелеском взлетел его могучий голос:

Будет он грызть

трупы людей,

кровью зальёт

жилища богов;

солнце померкнет

в летнюю пору,

бури взъярятся —

довольно ль вам этого?

На его вопрос никто не ответил, лишь ветер, прилетевший с юга, из широкой степи, прокатился по макушкам деревьев и затих. Тогда Порушаспа снова опустил пса на траву, очертил Кадуцеем на земле круг, вошёл в него, опять воздел руки к небу, не выпуская жезла, и прочитал что-то, очень похожее на молитву:

Тот Агни, о отцы, что проник

в наши сердца, бессмертный

в смертных,

этого бога я замыкаю в себе.

Пусть не возненавидит ни он нас,

ни мы его. [35]

Тут же огонь, вовсю плясавший на смолистых поленьях, угас, будто на него выплеснули ушат холодной воды. Головёшки ещё продолжали дымиться, но большого пламени уже не было. Порушаспа медленно принялся чертить в воздухе Кадуцеем какие-то знаки. Так продолжалось недолго.

Вдруг огромный сгусток пламени налетел на него откуда-то сверху, охватил всю фигуру, но не смог долго противиться воину, поскольку в правой руке у него был всё тот же Кадуцей. Пламя растеклось по земле, будто пролитая вода, сжигая по пути траву, но вскоре погасло. В центре выгоревшего круга стоял обгоревший до пят Порушаспа. Дагда, увидев это, кинулась к мужу, только не успела добежать даже до края обугленного пятна.

Её муж, как стоял в центре чёрного круга, так и рассыпался внутри его мелким порошком. Не было ничего живого или оставшегося несожжённым, кроме Кадуцея.

Дагда подбежала к тому месту, где только что стоял муж, и закричала так, как могут только женщины, когда на них обрушивается неожиданное и необратимое горе. Говорят, что разлука с живым хуже разлуки с умершим, только Дагда не представляла себя в этом мире без мужа. Может ли день жить без ночи? Может ли птица летать с одним крылом? Женщина упала на колени посреди опалённого круга, потом, отняв ладони от залитого слезами лица, подобрала валяющийся среди пепла волшебный жезл и, держа его перед собой на вытянутой руке, зашагала к ещё дымящемуся костру.

Это ей удалось без особых затруднений, потому как Порушаспа прочитал молитву, уничтожившую силу демона. Правда, в этой неравной битве он погиб сам, но спас сына, благодаря которому должно было наступить большое светлое будущее.

Всё было теперь в руках матери. Дагда сама смутно понимала это и шла к потухшему костру с одной лишь надеждой – найти там сына живым и невредимым. Бог внял мольбам женщины, и через несколько минут мать вытащила из-под зелёных, совсем нетронутых пламенем веток, своего мальчика.

– Сыночек…, – только и смогла произнести бедная женщина, – сыночек…

Мальчик к её удивлению крепко спал. И это был единственный случай, когда Арджаспа не помнил своего детства. Видимо, в это время демоны специально усыпили ребёнка, а он, хоть ещё был жив, но убаюканный сладким сном, не мог даже кричать. От горестных причитаний матери малютка очнулся и протянул к ней ручонки.

Всё возможно в этом мире, даже такие неожиданные победы. Лишь силы зла не могут смириться с поражением. Проигрывать тоже надо уметь. Вот только на земле смириться с поражением не способны ни люди, ни демоны, ибо и те и другие обладают непомерной гордыней, не примиряющей поражения с терпением.

Нахлёстывая демонов семихвостой камчой, словно стадо баранов, гнал их на битву с необычным младенцем сам Ахриман.

– Вы, безрогие ублюдки, – орал на них властитель царства тьмы. – Если не сможете уничтожить будущего Пророка света, то тьмы вам тоже не видать! Я буду вечно пытать вас Божьим светом, истязать так, что никто не сможет больше спокойно и сладостно жить. Поубиваю, скоты безрогие!

Хотя демоны пытались увернуться от гневной руки разгулявшегося владыки, но многие, не выдержав пыток, превращались в жидкую болотную грязь или проливались на землю вонючим кислотным дождём.

А те, что остались в живых, взялись за дело с ещё большим остервенением, чем прежние погибшие братья. Они похитили Арджаспа вновь, только на сей раз утащили его в безводный Мангышлак, где на берегу Каспия у родника пресной воды жили одни скорпионы и змеи. За много десятков километров к этому месту на водопой собирались разные животные и птицы, но никто из хищных не трогал в это время слабых.

Мальчика положили на тропе, где вскорости должно пройти к водопою стадо изюбрей и буйволов. Ребёнок лежал спокойно и посмотрел в сторону, только когда услышал топот тысяч ног, хрипение и рёв надвигающегося стада.

Живую волну, сметающую всё на своём пути, возглавлял огромный вожак, который, завидев на тропе маленького человека, тревожно замычал. Но стадо катилось инертной волной, и остановить его могла только вожделенная вода, до которой оставалось около ста шагов.

Тогда могучий бык, предводитель стада, вырвался вперёд, подскочил к мальчику и остановился над ним, как вкопанный. Остальное стадо протискивалось меж скалами, подступающими к тропе, и предводителем с обеих сторон, но малыш, лежащий под животом вожака, ничуть не пострадал.

Ангелы и на этот раз помогли матери отыскать сына. Она снова взяла его на руки и, затравленно озираясь на безлюдные скалы, понесла ребёнка домой. Дагда уже не знала, что ожидать от князей, правящих этим миром и можно ли надеяться на помощь сил света, но поделать ничего не могла.

Так прошло ещё восемь лет и, по законам рода Спитама, Арджаспа вступал в пору возмужания, то есть становился юношей. Дагда по этому случаю решила устроить пир и позвала именитых гостей, уважаемых, в том числе и внушающих страх людям в земле Ариан Ваэджа. Первым среди гостей был, конечно, владыка Аркаима, царь Дурансарун со свитой, в которой почётное место занимал придворный маг Бурантарус.

Гости праздновали за обширным столом во дворе дома, а женщины и сама Дагда угощали гостей. После общих поздравлений Владыка Дурансарун поднял глаза на отрока.

– А скажи-ка нам, юный сын священного воина Порушаспы, – обратился царь к мальчику. – Что растёт в поле вокруг Аркаима птицам на радость, но рыбам на погибель. Богатому доставляет почести, а бедному несёт неизгладимый позор. Умершему служит украшением, живому – устрашением?

– Это трава, – не задумываясь, ответил мальчик. – Её льном называют. Ведь лён растёт в поле, где все птицы себе на радость и веселье клюют его зёрна, рыбы на свою погибель попадают в сплетённые из него сети. Любому богатому человеку льняные одежды прибавляют почестей, поскольку только богатые могут носить неприхотливую льняную одежду, а беднякам от льняных лохмотьев кроме позора ожидать нечего, потому что лохмотья носят только самые нищие и неимущие. Покойника украшает саван, сотканный изо льна, а живого человека устрашает петля, сплетённая из нитей этой травы.

Именитые гости были потрясены ответом юноши. И только чёрный маг Бурантарус мрачно взглянул на юношу. Начинали сбываться невесёлые для тёмных сил предсказания. Возмужавший мальчик уже понял своё предназначение, и осталось ждать недолго, когда он станет Заратуштрой. [36]

В предсказаниях говорилось, что на земле будет вестник Бога, получивший силу Света и Огня, тогда князьям мира сего воистину не поздоровится.

– Заратуштра зде был, – повторил Смарагд. – Оставил в память нам веру Господню да надежду на избаву от бед всяческих. Нам не след пеняти на дела Божии, каждому – по делом его.

– Что же пророк заповедовал, ведь тогда старообрядцев не было? – поинтересовался Александр Викторович. – Да и ни одной всемирной религии – тоже не было.

– Любая религия делит людей! – строго произнёс старец. – Лишь вера единит. Что доброго, аще каждый поп глаголет, мол, только его религия самая верная, только он к Богу привести могет. А веры-то нет, и как не бывало. Господь создал сонмы людишек, и нет среди нас изборных и самых праведных. Для того и Сына Человечья к нам посылал, а Он сказывал, мол, «судите Меня по делам Моим».

А зде сам суди, не нами лыко драно, не нами писано, не нами завещано, – Смарагд снова показал на один из текстов, украшающих стену храма: «Так говорит Господь: не слушайте слов пророков, пророчествующих вам: они обманывают вас, рассказывают мечты сердца своего, а не от уст Господних… Я не посылал пророков сих, а они сами побежали; Я не говорил им, а они пророчествовали. Я слышал, что говорят пророки, Моим именем пророчествующие ложь. Они говорят: „мне снилось“. Думают ли они довести род Мой до забвения имени Моего посредством снов своих, которые они пересказывают друг другу? Посему вот Я – на пророков, которые действуют своим языком, а говорят: „Он сказал“. Вот Я – на пророков ложных снов». [37]

Ты глянь, сколь Заратуштра людишкам добра с Божьей помощью даровал. Знамо дело, не имамы мы наветов на него. А сны Дагды – первое пророчество. Потому-то и мы старамся веру имати. Без оного – и дел никаких. И «никонинаны» в безверие веруют. Так и поныне на Москве: одни-де мы праведныя, все други – неверныя, так за то и повесить всех. Чё ж за вера така? Вот ежели староверы станут одеяло на себя тянуть да на войну травить – чё ж за вера така? А многи любить пока не могут, токмо ломать лишь бы.

– Выходит, и православная вера – тоже безверие? – Александр Викторович задал старцу вопрос специально, поскольку сам не раз думал, что любая нынешняя религия на земле позволяет чтить только своих, призывая тем самым к вражде, дракам и человеконенавистничеству.

Недаром во все века вспыхивали религиозные войны и очень многие пытались ещё при жизни получить памятник. Ну, может, и не памятник, а причисление к лику святых. Это ли не человечья гордыня в чистом виде? А она с любовью к ближнему никак и никогда не уживётся. Кто чтит ненависть, того любовь обходит. Она и рада бы ненавистника коснуться, да слишком много нечисти налипло на него.

– Не вера, религия, – поправил его Смарагд. – Зде Заратуштра законы Божии оставил: как жить, как другим помогать, как землицу обихаживать, а вот как ломать да убивать – об этом не знамо зде.

– Так как же патриарх Никон…

– Нишкни, братове, – укоризненно покачал головой старец. – Он другого царя сподручник. Не нам судить, не нам кости мыть, а про «никониан» я и так вымолвил – пожалеть токмо.

– И то верно, – согласился Знатнов. – Каждый старается себе место под солнцем урвать не мытьём, так катаньем. А что человек значит на этом свете без дел своих? Пустое место.

– Ты у нас поживи пока, – продолжил старец. – Терёшечка царство наше покажет. Ан понравится.

– Уже понравилось, – признался Знатнов. – Здесь просто рай цветущий. Уж не его ли называют потерянным?

Старец ничего не ответил, только улыбнулся, перекрестил гостя, Терёшечку и снова скрылся в алтаре.

– Пойдём в терем, – подал голос мальчик. – Старца надо слушаться.

– А когда ты меня с царством вашим знакомить будешь? – поинтересовался гость. – Ведь у вас, верно, и свои законы, и свои обязательства. Не хотелось бы с первых шагов в грязь лицом. Поможешь?

– Дак меня для того и приставили! – мальчик взял Знатнова за рукав и потащил к выходу, по дороге втолковывая гостю прописные истины. – Сам суди: для чужих весь мир – тайна вселенского равновесия меж бесконечной Божественной мудростью и бесконечным Божественным могуществом. То есть, устойчивость мира у них на двух началах: между Силой-Мудростью и Мужским-Женским. Из всего этого для них происходит рождение мира.

– А это не так? – невинно поинтересовался Александр Викторович.

– Бог с тобой, Бог с тобой, – затараторил мальчик. – Следуя этим понятиям, неизбежно попадёшь на то, что человек сотворён не по образу и подобию Всевышнего, а по собственной силе и разуму. Разве могли бы мы здесь оказаться без Божьего благословения?

За попутным разговором они вышли из храма. Александру Викторовичу не хотелось уходить отсюда, уж очень тут было спокойно, умиротворённо, и он чувствовал себя в храме настолько уверенно, что тут же готов был сразиться с любым легионом чужих. Воспоминание о рыскающих вокруг Кунгурского треугольника боевиках, несколько омрачило сознание, но быстро улетучилось. С ними разговор будет особый, Знатнов это чувствовал, но не хотел пока бежать впереди паровоза, теряя тапочки – всему своё время.

Глава 14

Москва всегда туго просыпается. Уже приехав в больницу и разыскав среди дежуривших полусонных медиков Яншина, Родион даже забеспокоился, увидев измождённое лицо доктора и глаза, буквально за ночь ввалившиеся. Сегодняшнее дежурство у него явно выдалось трудным.

– Дмитрий Викторович, – окликнул доктора Рожнов. – Я, вроде бы, не опоздал.

Родион демонстративно глянул на часы. Что-что, а опаздывать он не любил, тем более, что в реанимации лежала Ксения. Ведь попасть под серебряную пулю и выжить – это дано далеко не каждому. Так думал Рожнов, так думал доктор, так думают даже те, кто посылает эту пулю в цель.

– Доброе утро, – поприветствовал он раннего посетителя. – Ну и как вам мой братец?

– Расскажу, всё расскажу, – нетерпеливо отмахнулся Рожнов. – Что с Ксюшей? Она очнулась? И какой всё-таки диагноз?

– Ваша драгоценная половина жива-здорова, чего и вам желает, – успокоил его доктор. Сейчас ей через катетер промывают кровь, потому как некоторые анализы, сами понимаете, оставляют желать лучшего. Мы пока другую тему затронем, не возражаете?

– Если так нужно, то…, – развёл руки Рожнов.

– Нужно, ещё как. По-моему, настало время поговорить о нашей несусветной и радостной жизни. Просто необходимо поговорить прежде, чем принимать какие-либо решения. Это касается и вас, и Ксюши, и многих других. В общем, всей страны касается.

– Ну, до всей страны мы ещё не доросли, но, ежели чем могу…

– Можете. Как раз вы и можете! – несколько патетически воскликнул Дмитрий Викторович. – На таких, как вы – Россия держится, держалась и не скоро, не дай Бог, поломана будет.

– Не слишком ли высоко вы меня оцениваете? – усмехнулся Рожнов. – Я – обычный русский мужик, капитан пожарной службы и выполняю работу, которую могу делать. В общем, ничего такого, особенного.

– Вот о том и речь, – доктор даже поднял указательный палец. – Впрочем, что мы здесь взялись обсуждать вещи, на ходу не обсуждаемые. Может, ко мне в кабинет?..

Поскольку рабочий день был в полном разгаре, мимо сновали медсёстры и медбратья. Двое из них остановились неподалеку, о чём-то оживлённо беседуя. Именно это соседство не понравилось доктору.

– Как вам удобнее, – кивнул Родион.

Надо сказать, капитану было сейчас не до каких-либо дебатов, особенно касающихся вопросов существования нашего бесприютного мира, но доктор есть доктор. Тем более, что состояние Ксюши зависло в известном смысле, от настроения и профессионализма Дмитрия Викторовича. Может быть, наедине доктор скажет что-нибудь более существенное, чем дежурно успокаивающие фразы.

Кабинет Яншина находился в том же коридоре, недалеко от операционной. Во всяком случае, докторская берлога была вполне типичной для подобного рода помещений. Всё здесь, вроде бы, было на месте: гравюра Дюрера на стене; письменный стол со стадом телефонов, компьютером, малахитовым чернильным прибором и стопкой бумаг; встроенный стенной шкафчик в пять дверок бирюзового, как и стены, цвета; люстра из пяти рожков под потолком давно уже не встречавшихся с тряпкой, хотя в больнице любая стерильность – показушная примета элитарности.

– Кофе, чай? – произнёс доктор дежурную фразу.

– Нет, спасибо.

С утра, конечно, чашечка кофе не помешала бы, но у Родиона сейчас и так нервы пребывали в полном разладе с головой. В квартире Бобкова он чувствовал себя намного увереннее, а здесь… больница, Ксения без сознания… Почему? Ведь операция прошла удачно!.. И пуля эта серебряная – хреновина какая-то. По русскому поверью убить нелюдя или упыря можно только осиновым колом, вогнав его в сердце. Впрочем, кол часто заменяли увесистой пулей, только обязательно серебряной. Если «охота» проходила удачно, окаменевшее сердце нелюдя оживает за счёт неистраченной энергии любви, которая вырывается в тот момент наружу и превращается в силу, уничтожающую зло. То есть, фактически становится той же пулей, только направленной в носителя злобы.

Яншин посмотрел на часы, перевёл взгляд на Родиона, от которого за версту веяло напряжёнкой, и успокаивающе сказал:

– Не волнуйтесь вы так, время у нас ещё есть. Скоро разберёмся, насколько ваша жена наделена способностью к выживанию.

– Это что? – встревожился Рожнов. – Применение какого-то медицинского электрошока?

– Вроде того, – кивнул Яншин. – Видите ли, больница Склифасовского – единственный в России медицинский НИИ. И вы, друг мой, попали к нам как раз вовремя. На операционном столе, похоже, должны были лежать вы, только Ксения сознательно избавила вас от этого.

– А если я не дам согласия на операцию?

– Вот это будет грандиозной ошибкой, – заметил доктор. – Вы, конечно, можете не согласиться, но шансы у вашей жены, признаться, невелики. Посмотрите, она до сих пор практически в коме…

– В коме? – нахмурился Родион. – Вы не говорили.

– А что было говорить? – парировал доктор. – Я вчера вечером сказал вам, что только к утру что-нибудь прояснится. Сказал?

Рожнов также угрюмо кивнул головой. Признаться, откровение доктора ему не очень нравилось, но кто разберёт этих медиков – каждый щеголяет напыщенным цинизмом и ставит себе это в заслугу.

– Так вот, – продолжал Яншин. – Ксения находится в тяжёлом состоянии ещё из-за потери крови. Но, эту животрепещущую проблему мы обсудим чуть позже, потому что рана нанесена в область сердца. Сейчас необходимо дождаться нашего нейрохирурга – я один просто не в состоянии принять решение. И у нас пока есть время поговорить немного о другом. В частности, – о таких вот выстрелах.

Надеюсь, вы не против?

Рожнов безучастно пожал плечами. Тема, может быть, интересная, захватывающая, но ему в данный момент не давала покоя мысль о предстоящей операции и вообще о происшедшей накануне заварухе. Тем более, что Бобков выявил отрицательно относящихся к Родиону близких знакомых. Знакомых?

Возможно, прямой начальник Пётр Петрович Краснов и потянет на простого знакомого, но вот Танька! С ней дело обстояло много хуже. Где, что и когда он сотворил позапрошлогодней жене такое, чтобы вызвать у неё лютую ненависть? Ведь прибор не обманешь, и диагностика проводилась не по сиюминутному изучению отношений, а по накопившимся за много лет общениям, груз которых откладывается на подкорке человеческого сознания.

Значит, Татьяна все эти годы люто ненавидела мужа и замуж вышла… А зачем тогда она за него замуж вышла?

– Нам сейчас не мешало бы обсудить результаты диагностики вашего сознания, – будто откликаясь на промелькнувшие в голове Родиона мысли, отозвался доктор. – Мне звонил братец перед вашим приездом и вкратце рассказал, что у вас там высветилось. Не возражаете, если я тоже взгляну?

Родион не возражал. Яншин тут же зарядил переданный ему диск в компьютер и принялся внимательно рассматривать записанные образы, извлечённые из подсознания сбежавшего от пули пациента. Доктор правильно решил, что причину надо искать совершенно в другой стороне, а не в организме женщины, пребывающей на грани бытия.

Компьютер выдал на экран уже знакомые Родиону цветные картинки. Яншин Поколдовал и поразмыслил над огромной массой выброшенной информации, прежде чем нашлась нужная – цветной спектр негативных чувств и взаимоотношений Рожнова и других людей.

– Странно всё-таки получается, – Дмитрий Викторович указал на экран монитора. – Вот это – спектр вашего начальника. Ну, он-то понятен, прост, как амёба. А вот ваша бывшая супружница. У неё столько обид на вас накопилось – мало не покажется. Может, всё из-за того, что вы расстались, и она бешено ревнует вас к вашей новой половине? Официально вы когда с Татьяной Клавдиевной развелись?

– Ещё не разведён, – сконфузился Рожнов.

– А вот это уже нехорошо, – покачал головой доктор. – С одной стороны, Ксюша пожертвовала собой, спасая любимого мужчину. А если под другим ракурсом взглянуть: вы пригласили девушку в ресторан и оплаченный вами киллер дожидался конца гульбища, а затем сделал «серебряный выстрел». Совсем другая картина получается.

Пока Дмитрий Викторович откровенно высказывал посетившие его докторскую голову неадекватные мысли, Рожнов весь напрягся и сидел напротив доктора, мрачно набычившись.

– Вы расслабьтесь, расслабьтесь, – попытался успокоить его доктор. – Вас никто пока не обвиняет, хотя такой расклад, скажем, для той же Татьяны Клавдиевны, вполне возможен. Судя по весьма характерному спектру, эта дамочка способна на многое. Так что с этой стороны ожидать нападения нужно больше всего.

Не знаю, кем вы были для неё в семейной жизни, и какие виды она имела, выстраивая своё будущее, только для этой фурии вы давно уже стали балластом, от которого необходимо избавиться.

Об этом говорят вот эти чёрные синусоиды. Такие в диагнозах Бобкова проявляются редко у кого, но если проявились, значит, вы точно заработали бы эту пулю. Пусть не сейчас, а немного позже, но заработали бы. Психотронный диагност не ошибается.

Мой братец потратил десяток лет, минимум, для создания этого аппарата. Там собраны все варианты преступлений этого мира за всё время его существования. Представляете, какой мощный архив? Аппарат опрашивает человеческое подсознание и вычисляет те негативные поступки, на которые способен только этот конкретный человек.

Другими словами, создаёт его психологический портрет, совершенно уникальный, единственный в своём роде, как отпечатки пальцев. Для судебной медицины этот прибор – бесценная находка, учитывая, что достоверность информации близка к ста процентам.

– Так это своеобразная электронная энциклопедия? – подытожил Родион.

– Более чем энциклопедия. Прибор способен из миллионов, даже миллиардов человеческих поступков разного рода выбрать наиболее существенные для характера данного человека, то есть высвечивает такие глубины личности, о которых никто, даже сам испытуемый, вовсе не подозревает.

– Как же это возможно, – наморщил лоб Рожнов. – Ваш электронный «психопат» выдаст приговор, будто человек-де способен на убийство и вообще неизвестно на что. Любому можно приклеить ярлык – «Социально опасен»! А исследуемый никогда даже мухи не обидел. Может такое быть? Конечно, может! Что же, прикажете верить на слово этому электронному прокурору и расстрелять подопытного кролика, чтоб другим неповадно было?

– Здесь дело обстоит несколько по-иному, – не сдавался доктор. – Недаром сам Христос заповедовал нам: «судите Меня по делам Моим». В этом и суть. Человек, особенно владеющий искусством красноречия, как Цицерон, или способностью рассматривать преступления под необычным ракурсом, как умел Плевако, уговорит или обманет любого и каждого, доказывая свою правоту и невиновность. Но человеческие поступки, занесённые в психотропную матрицу планеты, не подвержены изменению психотипа личности. Это своего рода отпечатки состояний души человека, если угодно. От этих проступков и червоточин человек не может избавиться сиюминутно. Потребуется много времени, чтобы изменить характер и линию поведения. Для этого в чрезвычайных ситуациях даже прибегают к насильственному изменению ДНК. Но дело не только в физиологическом состоянии тела. Против существования души уже не могут возражать даже самые оголтелые материалисты. Есть данные, что некие учёные мужи умудрились взвесить физическое тело человека и его душу. То есть, выделили эфирное второе «Я». Результаты поразили всех: оказывается, человечья душа имеет вес! Правда, никто из них не знает теперь, что с этим делать, как применить полученное знание. И, заметьте, мой брат не проводил диагностику с вашими знакомыми. Наоборот, он должен был предупредить, что на экране может возникнуть непонятно какое изображение. Важно было узнать: что это изображение вам напоминает. А тут две физиономии во всей красе, знакомые вам, и питающие ненависть в данный момент только к одному человеку – это и выражено в чёрной синусоиде на радужном малиновом фоне. Так что, поверьте, прибор не ошибается. И в вашем случае – тем более. Диагност через ваше подсознание подключился к планетарной матрице и просчитал вероятность агрессивных действий со стороны негативно настроенных к вам знакомых.

– Интересно получается, – задумчиво произнёс Родион. – Выходит, если прибор просто не способен ошибиться, хотел бы я знать, в чём смысл ненависти в поступках моих знакомых. Дело даже не в том, какие личные обиды они на меня затаили, а какую пользу принесёт им моя смерть? Ведь ликвидация человека – дело серьёзное даже для профессионального убийцы. Лишить кого-нибудь жизни не так-то просто. Неслучайно, во время Второй мировой солдатам и с той, и с другой стороны ежедневно выдавали армейские сто грамм. А перед атакой – и того больше. Так что же поимеют эти двое за моё уничтожение? Майор Краснов получит за Останкино какую-нибудь побрякушку на грудь, а Танька станет полноправной владелицей квартиры? Не знаю, может быть, я ошибаюсь, но лютая ненависть не возрастает на такой жиденькой почве. Слишком велика цена.

– Сатанистам любая жертва приятна, – уверенно заметил доктор. – Простите, а что это вы Останкино упомянули? Там что-то произошло?

Родион поднял на Дмитрия Викторовича удивлённые глаза:

– Вы разве не слыхали о пожаре в Останкинской башне?

– Конечно, слышал, – кивнул доктор. – Но причём здесь вы?

– Я и моя Ксюша – члены команды, принявшей активное участие в пожаротушении вышеозначенной башни, – протокольно отчеканил Рожнов. – Более того, мы втроём поднимались на самый шпиль. Если бы не Ксюша, нам дороги никогда бы не найти к Ретранслятору, который требовалось отключить. Просто из-за сильного задымления приказ мог быть не выполнен. Но это – работа. Обычная работа пожарников. Что ж здесь такого?

– Так-так, – оживился Яншин. – Если не секрет, расскажите, пожалуйста, поподробнее о вашей «обычной вылазке». И как Ксения туда попала? Надеюсь, не будете утверждать, что она увязалась за вами из-за одного лишь пионерского любопытства? Или она служит в действительном подразделении старшим помощником младшего начальника?

Рожнов пожал плечами и принялся рассказывать о пожарном приключении подробно, делясь даже некоторыми своими соображениями о сложившейся ситуации и вообще о фантастическом пожаре. Во всяком случае, капитан не видел в этом никакого подвоха, тем более, что отключение взбесившегося автоматического Ретранслятора кому-то может принести вред. Но Родиона заинтересовала одна фраза, брошенная вскользь доктором и он, конечно, попытался выяснить, почему в голове Дмитрия Викторовича вспыхнули воспоминания о каком-то сатанизме и жертвоприношениях?

– Я недаром упомянул об этом, – печально улыбнулся доктор. – На другой стороне земного шара, в «счастливой Америке» появился некий доктор Хаббард. Человеком он был или инкубом [38] – это не столь важно. Важно другое. Его стараниями человечество середины двадцатого века было вовлечено в изучение дианетики или сайентологии. Хаббард сначала выступал в роли непревзойдённого оракула. Ведь в стране свободной веры, свободных поступков и свободных речей, где впервые в мире официально разрешили открытие сатанинского храма в Лос-Анджелесе, возможно многое. Даже нашу страну на жертвенник положить.

– Вы имеете ввиду Голливуд? – усмехнулся Родион. – Именно там начали снимать всякие ужастики, кровавые извращения, мистические человекоразделочные мясобойни и так далее.

– Вовсе нет, – покачал головой Дмитрий Викторович. – Вовсе нет! Название обрядового храма сатанистов – «Отель Калифорния». Когда-то группа «Иглс» исполняла песню с таким же названием.

– Помню, слыхал, – согласился Родион. – Но причём здесь сатанизм?

– Очень просто, – пояснил доктор. – В официально открытом храме совершаются официальные молебны падшим аггелам. И многим это попросту нравится: подумаешь, сатанисты молятся! Пущай! Но всё дело в том, что с возникновением дианетики или сайентологии среди простого населения страны стали происходить странные вещи: люди либо бесследно исчезали, либо превращались в зомбированных монстров. Если бы это были единичные случаи, то всё происходило бы незаметно. Только подобные трагедии стали приобретать массовое явление, независимо от цвета кожи. Здесь важнейшим фактором являлась, как ни странно, дианетика. Постепенно, так называемая «наука», успешно перекочевала в Европу, Россию и даже Китай. Американцам, разумеется, наплевать на Европу, тем более на Россию, но сами они гибнуть, и превращать в зомби свой народ не собирались, а потому «новую науку» во всех Штатах запретили поголовно, что неплохо было бы и для несчастной России. Но у нас народ до сих пор принимает всё западное, как манну небесную, поэтому дианетика в нашей стране процветает, и никакие запреты ей не грозят. А «ларчик» открывается просто. На западе вполне разделяют мнение Маргарет Тэтчер, которая однажды высказала «мудрую» мысль, мол, Россию не мешало бы сократить по численности населения. Ведь если это кладовая сырьевых ресурсов, то слишком большого числа рабочей силы для «кладовой» не потребуется. Ну, ещё охранников, пожалуй, какое-то количество надо оставить, но не более того. Так что судьба нашей страны заранее взвешена, рассчитана и определена. Такие же слова в Библии поминаются: «Мэне, Текел, Упрасин!». Помните, как Никита Хрущёв любил повторять при любом случае к месту и не к месту: «Цели наши ясны, задачи определены, за работу, товарищи!». Так что ваш Ретранслятор под пожарный шумок вспомнил завещание Никиты Сергеевича и принялся «за работу». Любой военный конфликт поможет уничтожению страны. А сайентология здесь как нельзя кстати. Зачем уничтожать народ извне, если он сам себя уничтожит водкой, новой наукой и сексуальной рекламой? Те, что посильнее физически – выживут. Мозги им совсем не понадобятся. Остальных – долой, к праотцам!

– Вы прямо какую-то безысходность предрекаете, – невольно поёжился Родион. – Неужели всё так паршиво?

– Не всё, – попытался успокоить собеседника Яншин. – Не всё. Россию не так-то просто утопить. Много веков наша страна как кость в горле у Мирового Правительства.

– У кого?! – не понял Рожнов.

– У Мирового Правительства, – повторил Дмитрий Викторович. – Не слыхали? С давних времён к абсолютной власти стремились тамплиеры, потом розенкрейцеры. А следом двинулось множество масонских лож разного толка и вида. Только мало чем они друг от друга отличаются. Все на одно лицо и одной крови – чужие. У розенкрейцеров символичный герб – роза на кресте, и означает одно – господство чужих над христианством. В «Зогаре» [39] об этом заявлено прямо: «Существует всё, что названо, а, заключив в себе мир, ты станешь творцом универсума. Это заповеди Вотана [40] и придерживаясь их, ты сможешь придерживать мир, где нужно и сколько нужно». И всё бы у них в «ёлочку» получилось, да вот Россия – страна очень непослушная, даже негодяйная какая-то. Пророки у нас непутёвые появляются, Екклисиасты разные, то бишь, Предсказатели жизни вещей. Но братва-розенкрейцеры открыто заявляют, что сейчас во многих странах стали появляться пророчествующие безумцы, которых надо уничтожать, от которых следует избавляться, к речам которых не след прислушиваться, а то, мол, худо будет. Фактически очередное порождение призрака «Очищения от угрозы с Востока» породило надежду на всемирное преобразование, вызвало явления столь смехотворные и абсурдные среди захватчиков мировой власти, сколь и невероятные. А именно: провоцирование войн во Вьетнаме, Лаосе, Камбодже, Ираке и Словении, усиленное запихивание богатейшей страны мира – России – в долговременные должники, финансовая война на её территории, разжигание националистической ненависти и прочее, прочее, прочее. Сколько было и сколько будет – всего так сразу и не перечислишь. Кстати, в разрушении России печальную роль сыграли не только Горбачёв, Ельцин и их ставленник Путин. Важную программу для их поведения и поклонения Мировому правительству составил Шуров Валентин Георгиевич. Это человек из команды проверенных коммунистов Суслова. Чувствуете, куда нити ведут? «Призрак», таким образом, бродит по Европе, но мы должны, просто обязаны заставить его работать на нас. Иначе для чего мы нужны в этом мире? Для чего мы родились в этой стране, если отдадим её на потребу чужому призраку? В наше время «всё смешалось в доме Облонских». Эта фраза стала летучей в девятнадцатом веке, но не умирает и сейчас, потому что многомиллионные нации давно перемешаны, как овощи в винегрете. Это небезосновательный поступок Всевышнего, поскольку у истоков происхождения человечества есть только две проторасы: нордическая, духовная раса Севера и Гондваническая, охваченная яркими низменными инстинктами. Это было известно ещё со времён первой мировой религии Зорастризма. Однако на смену ей пришло христианство, а за крестом принялись прятаться те же розенкрейцеры и иже с ними. Поэтому, национальность в наше время определяется немного по-другому.

– Любопытно было бы узнать, какого я роду-племени? – хмыкнул Рожнов.

– Очень даже русского, – улыбнулся Яншин. – Наши предки пришли из Арктиды, страны, находящейся в то время на месте нынешнего Северного полюса. Согласитесь, вы же никогда не поверите, что Русь до крещения князем Владимиром была пристанищем исключительно диких неграмотных аборигенов. Откуда взялись предсказания о Чуди белоглазой? Откуда появилось Вавилонское царство? Откуда Месопотамия? Недаром во многих странах фундаментальной основой языка является наш, русский. Данные артефакты уже давно вынырнули на свет Божий. Иначе для чего я всё это время вам объясняю прописные истины. Просто человеки сейчас развиваются тоже по двум направлениям, по двум религиям. Одни стремятся к захвату мира, какими бы то ни было подручными средствами, опираясь на девиз: «Vulgus vult decipi! – Ergo decipiatur!». [41] Другие же стараются, как могут, придерживаться Заповедей Божьих. Вот отсюда и танцевать надо. А поскольку потомки древнейших рас были рассеяны Всевышним по всему миру после Вавилонского столпотворения, то надо искать корни, которые есть на земле в двух местах – Лхасе и Аркаиме. Но в Лхасу никого из белых, за исключением гитлеровцев из немецкого института Анэнербе, не пускали, а вот об Аркаиме стало известно только теперь. Хотя тем же фашистам кое-что было доподлинно известно о нашем потерянном рае.

При упоминании об Аркаиме капитан непроизвольно вздрогнул, что не укрылось от внимательного взгляда доктора. Однако он виду не подал, знал, Рожнов сам не выдержит и выскажет по данному поводу свои соображения. Так и получилось. Родион немножко помедлил для виду, но потом спросил сразу и в упор, глядя в глаза доктору:

– Что вам известно об Аркаиме?

– Хм, как вам сказать, – доктор на секунду как бы задумался. – Мне об Аркаиме известно много и почти ничего. Такой ответ вас устраивает?

– Не знаю, наверно, – замялся Рожнов. – Тогда вот что…

Родион приложил пальцы к вискам, напрягая память и стараясь ничего не упустить из происшедшего с ним за последнее время, а также суммируя виденное и слышанное им когда-то ранее.

– Тогда вот что, – продолжил он. – Сейчас в этом самом Аркаиме находится отец Ксении.

– Что?! – ахнул доктор.

– Да-да, я вспомнил, она говорила, что отец у неё московский литератор, что из Аркаима ему пришёл какой-то вызов, и Александр Викторович сейчас там, ищет будто бы Бел-горюч камень.

– Алатырь? – снова вскрикнул доктор. – Да ведь из-под этого камня вытекают два ручья – живой и мёртвой воды! Вода может быть символом вечно меняющегося мира. И возле этого камня, который должен лежать на горе Куньлунь, [42] находится вход в Шамбалу! Это – обитель истинных владык мира, где человек может получить власть над всей планетой! О, Боже! И вы молчали! Вот теперь мне становится понятнее, почему в вас стреляли. То есть менее…

Яншин сбавил пыл, потом взял листок чистой бумаги и принялся что-то чертить. Родион вытянул шею, пытаясь разглядеть рисунок, но доктор искусно отгораживался от любопытных глаз Родиона.

– Так и есть! – торжествовал Дмитрий Викторович. – Так и есть! Алатырь или Бел-горюч камень скрывает вход в Шамбалу. Именно к этому камню рвались фашисты во время Второй Мировой войны. Взятие Сталинграда было для них ключом в Калмыцкие степи, за которыми на Южном Урале находится Аркаим. Вот что нужно немцам было от России! Открыв дорогу в Аркаим, они открывали дорогу к овладению всем миром! Вероятно, информацию о существовании дороги фашисты получили в Лхасе. Тогда весь мир поразило известие, что первыми гостями из внешнего мира стали в Шамбале фашистские молодцы гитлеровского института мистики и естествознания «Анэнербе». Получив доступ в Лхасу, где тоже находится один из входов в Шамбалу, начальник экспедиции неосмотрительно известил журналистов о готовящейся экспедиции. Скорее всего, из-за длинного своего языка он и поплатился жизнью. Известно также, что российскими энкеведешниками были засланы несколько учёных на перехват фашистов. Шутка ли, такой шанс, а хвастливые арийцы ничего и не пытались скрывать. Но у наших тогда что-то не получилось. А вот фашистам, видимо, вручили документы, как и где найти вход в Шамбалу, но не на Тибете, а на юге Рипейских гор.

– Ну, дела! – Рожнов взъерошил себе волосы. – Теперь мне понятно, почему Ретранслятор вышел из строя!

– Какой Ретранслятор? – удивился Яншин.

– Я же говорил, да просто вы упустили из виду, что мы втроём влезали на пятисотметровую отметку Останкинской Башни, чтобы отключить вышедший из строя Ретранслятор. Этот агрегат никогда не выходил из строя! Никогда! Просто кому-то было необходимо, чтобы на территории России снова вспыхнула война! Третья Мировая! Или уже Четвёртая?..

– Война? О чём вы говорите! – нахмурился доктор.

– О войне, – жёстко отрезал капитан. – Кому-то, как вы говорите, «чужим», до сих пор необходимо создать очередной всемирный хаос и под шумок забраться в Аркаим, отыскать вход в Шамбалу, а там недалеко и до тронного зала над всеми царствами и народами. Теперь ясно?

– Теперь ясно, – кивнул Дмитрий Викторович. – И ясно почему в вас стреляли. Только непонятно, почему промазали. И ещё нет ответа, почему целью выбрали вас, а не Ксению? Хотя она всё-таки поймала пулю.

– Ничего в этом мире просто так не случается, – произнёс тихо Родион. – Сакраментальная истина.

– Вот именно! – доктор вдруг сбился и закашлялся.

– Что с вами? – заволновался Рожнов. – Я могу чем-нибудь помочь?

Дмитрий Викторович откашлялся, потом вышел в смежную комнатку, и капитан услышал, как тот открыл воду в умывальнике. Умывшись, доктор вернулся в кабинет и присел на валик кресла, утираясь вафельным полотенцем.

– Знаете, не хотел вам сразу говорить, да видно придётся, – доктор сделал паузу, положил полотенце на письменный стол и взглянул Родиону в глаза. Потом посмотрел на часы, встал и принялся бесцельно вышагивать по кабинету.

Вероятно, на ходу ему лучше думалось, или это его просто успокаивало.

– Да, уж лучше заранее вам сказать, – пробормотал доктор. – Я, признаться, ожидаю своего коллегу – нейрохирурга. При сложных операциях спешка не нужна, если этого не требуют обстоятельства. Так вот. Я обнаружил у Ксении септический эндокардит.

Недоумение, проскочившее на лице капитана, вызвало покровительственную усмешку доктора. Но он сдержался и счёл всё же возможным пояснить «тёмному» пожарнику структуру медицинских таинств и дать доходчивое описание прилагающееся к диагнозу.

– Септический эндокардит – начал переводить на более понятный язык доктор, – это такой своеобразный захват клапанов сердца, при которых гранулемы летят в мозг. Я понятно изъясняюсь?

– Не совсем.

– Значит так, – терпеливо продолжил объяснять доктор. – При ранении возник, скорее всего, мышечный захват клапанов сердца, и они практически не работают. Поэтому кровеносные гранулемы летят по артериям в мозг, то есть происходит своеобразный штурм, агрессивная атака, при которой может не произойти ничего, а может возникнуть менингит, может поразить человека инсульт, и даже… Ну, об этом лучше не говорить. Судя по нынешнему состоянию девушки, у неё операция пройдёт нормально, без всяких там побочных эффектов и осложнений. Тем более, что кровь у Ксении должна уже очиститься, а это необходимо было сделать перед операцией. Теперь ясно?

Рожнов растерянно кивнул, потом снова потёр пальцами виски и посмотрел на Яншина:

– Выходит, у Ксюхи состояние более, чем критическое?

– Ну-ка перестаньте накручивать себя! – прикрикнул Дмитрий Викторович. – Вот поэтому до операции я никогда не говорю родственникам о состоянии больного. Не заставляйте меня пожалеть об этом.

– Извините, – стушевался Родион. – Просто я вдруг в одно мгновение понял, что именно её я искал всю свою сознательную жизнь. Именно её, доктор! Неужели зря искал! Именно её!

Крик Рожнова повис в воздухе.

– Я вас прекрасно понимаю и сочувствую, – произнёс доктор. – Хорошо, если это чувство у вас настоящее. Ведь сейчас вы себя ругаете, мол, где были мои глаза! бес попутал! знал бы – не женился, Танечку не брал! и всё такое прочее. Ведь так? Пустое. Выкиньте всё из головы. Вернее, не думайте о плохом. Постарайтесь не думать. Оставляю вас наедине с компьютером. Лучше пораскладывайте пасьянс или сыграйте с ним в шахматы. А после этого мы обсудим вашу поездку в Аркаим.

– Это ещё зачем?

– Затем, – начал проявлять нетерпение доктор, – что Ксения пробудет у нас не менее десяти дней. За это время вы успеете разыскать её отца, разузнать, зачем он туда отправился, и передать ему наш разговор. Если уже найден вход в иные миры, то незачем об этом голосить на весь мир. А если ещё не известен, то искать, я думаю, не стоит. Но об этом несколько позже поговорим. Мой коллега, скорее всего, уже пришёл. До скорого…

С этими словами Яншин покинул ординаторскую, оставив Рожнова наедине со своими мыслями, сомнениями и соображениями. Капитан, равнодушно глянув на компьютер, принялся ходить по кабинету размеренным строевым шагом, потому как необходимо всё-таки было привести себя в порядок.

Наконец, взяв расшалившиеся нервишки в солдатские ежовые рукавицы, Родион поудобней уселся в докторском кресле и постарался перебрать приведённые Дмитрием Викторовичем медицинские доводы, выискивая все «за» и «против». Но в голову пока серьёзные мысли не приходили, видимо, давало о себе знать напряжение последних суток.

Вдруг дверь в ординаторскую открылась, и на пороге перед Рожновым возник необычный посетитель. Вошедший был одет в короткую греческую тунику белого цвета, на которой по всей длине справа и слева красовался угловатый геометрический узор, изображаемый обычно только в орнаментах древней Греции. Посетитель внимательным взглядом окинул докторский кабинет и, заметив сидящего в кресле мужчину, поднял левую руку с открытой наружу ладонью, а правую руку прижал к сердцу.

– Аристей из Проконесса приветствует тебя! – произнёс незнакомец. [43]

Родион не знал, что ответить странному посетителю, но ответить что-то всё же надо было, потому как гость, вероятно, искал Яншина.

– Дмитрий Викторович сейчас на операции, – Родион для наглядности сделал жест рукой в сторону операционной. – Я сам его жду.

– Ждать человека – это благость, – утвердительно заметил гость. – Известно, что гиперборейская богиня Илития [44] долго ждала благость в Аркаиме. К ней пришли лев, олень, пчела и рак, но ничего не принесли. И только когда пришёл человек, на богиню снизошла настоящая благость.

– Может быть, оно и благость, да только не в больнице, – заворчал Родион. – Ведь в таких местах люди собираются из-за беды нагрянувшей, а если доктора от неё избавляют, то всё равно память остаётся, о страдании, о терпении, о том, что пришлось выносить поневоле.

– Многие считают, – возразил гость, – там, где есть благость, – нет места для страдания и страсти. Их нельзя перемешать, как нельзя перемешать ночь и день, огонь и мрак.

– Вы так думаете? – усмехнулся Рожнов. – Каждый человек в нашем мире с детства вынужден жить среди страданий, страстей и страхов. От этого, к сожалению, никто не застрахован. Подумайте, если любой из нас рождается для того, чтобы в конечном счёте умереть, то нужна ли кому вообще ваша благость? Да вы проходите, присаживайтесь, – капитан указал гостю на соседнее кресло, – чего в дверях-то стоять?

Пока удивительный посетитель усаживался в кресло, Рожнов успел заметить, что обут он тоже был в греческом стиле: на ногах красовались сандалии из хорошей кожи на деревянной подошве, и сверху они крепились к ногам тонкими ремешками, опутывающими ноги до колен. Такую обувь, как и одежду, тоже носили только в древней Греции, так что посетителю вполне удалось быть похожим на настоящего грека.

– Итак, – вернулся к интересующему вопросу гость. – Итак, вы предполагаете, что сила благости человеку не нужна вообще, именно поэтому он её и не ищет? То есть – лишняя головная боль, так что ли?

– Примерно так, – согласился капитан.

– А вот поискать не мешало бы, – подчеркнул грек. – Потому что нельзя жить по вселенскому правилу, предписанному Всевышним. Нельзя замыкаться только на Заповедях, данных Господом, ибо человек ежедневно, ежеминутно, ежесекундно нарушает их.

– Что же остаётся?

– Вот именно! – воскликнул грек. – Остаётся дилемма: либо принять теорему «не согрешу – не покаюсь», ведь Господь – на то и Господь, чтоб вас простить, либо «не то делаю, что хочу, а что не хочу – то делаю», только тогда и приходит покаяние! Очень многие люди, причём, в разных странах, считают, что если человек мысленно не грешит, не делает пока кому-то гадости, то – во истину – такой может считать себя самым хорошим и добрым человеком на земле.

– То есть, вкусившим благость?

– И не только! – так же возбуждённо продолжал гость. – Человек, находясь на грани бессмертия, на грани Эймармене [45] царит над всем смертным. Когда-то Господь изрёк своим святым Словом: «Растите в рост и размножайтесь во множество, вы все мои создания и творения; и пусть тот, в ком есть разум, знает, что он бессмертен и что причина смерти – есть телесная любовь, и пусть он знает всё сущее».

Это уже было слишком. После вчерашней встряски возле «Краб-хауза», после предварительных допросов в милиции и ночного посещения родственника доктора Яншина Родиону, надо сказать, было немного не по себе. А тут ещё греческий гость свалился невесть откуда и одолевает философствованием! Чем-чем, а этим Рожнову сейчас совсем не хотелось заниматься.

Поэтому он встал, подошёл к столику, на котором приютились несколько чистых кружек и банка с растворимым кофе. Включив электрочайник, капитан насыпал себе в кружку четыре ложечки, но сахара не положил ни кусочка.

– Вам кофе сделать? – обернулся он к посетителю.

Но, ни в кресле, ни вообще в кабинете никого не оказалось. Дверь в коридор тоже оставалась закрытой. Родион встряхнул головой и снова осмотрелся. В ординаторской никого не было, будто только что присутствующий грек просто испарился, растворился в воздухе!

– Ну, дела! – проворчал Родион. – Если так дальше пойдёт, то скоро крыша моя основательно съедет.

В этот момент на электрочайнике клацнул автоматический выключатель. Значит, пора выпить кофе и привести хоть немного голову в порядок. Потом можно будет узнать у доктора, часто ли в больнице Склифосовского появляются призраки, тем более в греческом обличии. Как же его звали? Кажется Аристей из Проконесса? Ладно, запомним.

Выпив чашку кофе, Родион почувствовал себя лучше и всё же решил освежиться, тем более, что умывальник был рядом. Включив свет в смежной комнате, Родион увидел большое зеркало, висевшее над раковиной. Это, конечно, хорошо – большое зеркало. Но в больничном туалете выглядит, как на корове седло.

Родион включил холодную воду и с удовольствием принялся плескать в лицо живительные струи. Потом, закрыв кран, вытерся вафельным полотенцем. В это время перед глазами в зеркале появился какой-то световой луч.

Рожнов оглянулся. Никого кроме него ни в туалете, ни в ординаторской не было!

Снова взглянув в зеркало, Родион увидел всё тот же радужный луч, будто бы пробивающийся откуда-то из глубин Зазеркалья к нему, Родиону. Между тем, луч обшаривал все углы и закоулки пространства, пока не коснулся его лица.

Рожнов на секунду зажмурился. Открыл глаза. Луч не исчез.

Наоборот, он начал рассыпаться цветными бликами по разделяющей их грани зеркала, кружась завитушками по стеклянным краям. Радужные пятна перемигивались, менялись местами, веселились и устроили даже хоровод вокруг центра зеркала, где отражался Родион. А потом раздался тихий, до боли знакомый голос Ксении:

– Не люби меня, милый. Я твоя не надолго.

Я твоя до исхода этих солнечных дней.

Не люби меня, милый. Это бестолку. Только

это долгие годы без тепла и огней…

И тут до него начал доходить смысл всего случившегося за последние полчаса: суточная неубывающая усталость; «транзитный» грек, свернувший по дороге в Аркаим пофилософствовать о бессмертии; луч из подпространства, ищущий кого-то в темноте инфернального мира; радужные пятна в зазеркальном хороводе вокруг лица и голос любимой. Кажется, Ксюша когда-то рассказывала о таком луче, тоже увиденном ею сквозь зеркало. Ксюша…

Ну, конечно! Так оно и есть!.. Септический эндокардит!..

Впервые в жизни у Родиона подогнулись колени, и он, с трудом добравшись до ближайшего кресла, рухнул в него, словно плашмя упал в воду с большой высоты. Перед глазами запрыгали мириады брызг, повторяющих те же радужные цвета спектра.

– Ксения…, – только и смог выдавить он.

Следующие несколько мгновений, либо часов, либо веков он пролежал в кресле, не подавая никаких признаков жизни. Собственно, для него никакой жизни на этом свете без любви уже не было. Ведь только жизнь и любовь никогда не спорят и помогают человеку буквально во всех благих начинаниях. Благих?! – опять это слово, привнесённое заезжим греком! Разве сможет древнегреческая богиня Геката, [46] разъединив жизнь и любовь, принести этому миру что-нибудь хорошее, доброе? И разве по-божески, растаскивать опять по разным уголкам Вселенной две маленькие песчинки, наконец-то нашедшие друг друга в хаосе суматохи, неразберихи и пустого «жизнеутверждающего» прожигания?

Мир этот получил от Ксении, от Родиона, от Антона спасение. Ведь снова начавшаяся война не пощадила бы никого! Рожнову вспомнился Человеческий Закон, вывешенный в ПАСС ГУВД на доске важных объявлений:

1. Не убий и не начинай войны.

2. Не помысли народ свой врагом других народов.

3. Не укради и не присваивай труда брата своего.

4. Ищи в науке только истину и не пользуйся ею во зло или ради корысти.

5. Уважай мысли и чувства братьев своих.

6. Чти родителей и прародителей своих.

7. Чти природу, как матерь свою и помощницу.

8. Пусть труд и мысли твои будут трудом и мыслями свободного творца, а не раба.

9. Пусть живёт всё живое, мыслится мыслимое.

10. Пусть свободным будет всё, ибо всё рождается свободным.

Эти десять заповедей знал каждый пожарник. Для всех Человеческий Закон был эталоном к действию, заповедями, как применять свою силу, помогая ближним. Но что все эти заповеди значили сейчас? Что этот живой радостный мир подарил им троим, лазавшим в огне и дыму по узким лестницам и шахтам телебашни, за своё спасение?

Антону – очередную медаль и повышение по службе. Родиону – смятение и неприкаянное ожидание кончины, а Ксения – разве она, такая красивая и удивительная женщина, заслужила смерть? Ведь серебряная пуля, летящая в Родиона, никогда не должна бы попасть в неё, тем более, в область сердца!.

И, тем не менее, с фактами не поспоришь. Что с Ксюхой на операционном столе произошло что-то необратимое, расколовшее пространство таинственным лучом, Родион был уверен, как в том, что без Ксении он уже не представлял своего существования.

Что же нужно Сотворителю этого безумного мира? Ведь Он, разрешая бесу подкладывать каждому из человеков рогатки, наблюдает сверху, как сможет человек преодолеть подставленное препятствие? Но Ксения – это не «рогатка», не препятствие! Это – обретённый смысл его жизни! Зачем же отнимать то, что не даровал Сам? Зачем доставлять бесу радость?

Если Всевышний позволил рогатому отнять у птицы одно крыло, так нахрена Ему вообще такая птица? Или в Царстве Божием полно убогих, калек и недоумков, там-де им и жизнь, и слава, и бессмертие. А здесь, в этом мире, свирепствуют поклонники деньгам, власть имущие и проходимцы всех мастей. Куда же простому человеку податься? Оказывается для Родиона ни в этим мире, ни в потустороннем места нет и не предвидится. Для чего же тогда Господь создавал свой мир с человеком по образу и подобию?

…За плечо кто-то тронул Рожнова и, когда тот поднял глаза, увидел рядом стоящего доктора Яншина, невесть как успевшего попасть в ординаторскую. Дмитрий Викторович что-то говорил, только всё сказанное им пока не доходило до сознания Родиона.

Попытавшись сконцентрироваться, капитан встал с кресла, по-собачьи тряхнул головой и взглянул в глаза Яншину. Увидев там своё отражение, он начал понимать, что доктор говорит что-то серьёзное. Всё же смысл сказанного начал постепенно доходить до рецепторов восприятия.

…такая нагрузка оказалась для неё непереносимой и вот результат, – говорил доктор.

– Что с Ксюхой? – перебил его Родион.

Дмитрий Викторович как-то странно взглянул на капитана и произнёс то, что Родиону было уже известно:

– Произошла остановка сердца. Мы ничего не могли сделать. Пытались как-то…

Последующие слова опять перестали проникать в сознание Родиона, и доктор Яншин с шевелящимися немыми губами выглядел довольно нелепо. Рожнов даже улыбнулся. Но опять ноги не удержали, и он рухнул в кресло.

Что было потом, Родион помнил плохо. Запомнилось только, как ему делали в вену какой-то укол, после чего сказанное доктором снова стало проникать в сознание. Запомнилось, что в кабинете собрались ещё какие-то доктора, что они произносили заумные медицинские термины, поглядывая на Рожнова, а потом… потом Родион снова вырубился.

Скрип железа по стеклу раздавался где-то далеко, но довольно надсадно и незатихающе. Казалось, крестьянин на покосе пытается заточить тонкое полотно ручной косы. На стекле? Кому нужна ручная коса и для чего, ведь на стекле невозможно заточить лезвие не только косы, а любого острорежущего предмета. Скорее всего, можно лишь затупить. Но зачем? И кому?

Однако звук не стихал, не исчезал. Он ввинчивался в тело, как буравчик, как та самая капля воды, которая точит камень. И точно такой же скрип раздавался где-то внутри тела, словно спинной мозг затачивали как клинок косы, только не для кошения травы, а для срезания голов.

Само зло проникало в этот мир со скрежетом, будто птица с железными перьями пыталась пролезть в узкое дупло стеклянного дерева. Весь стеклянный ствол возмущался, трепетал, но упрямая птица всё царапала края стеклянного дупла и не собиралась прекращать эту звуковую муку, предназначенную для человеческого сознания.

Рожнов открыл глаза. Впереди и вокруг не было ничего, только белое пустое пространство, где росло единственное стеклянное дерево, в дупло которого пыталась забраться железная птица. Скрип железа по стеклу выворачивал душу наизнанку и сверлил черепную коробку медленным упорным буравчиком.

Белое пространство не отступало. Неожиданно, откуда-то под железный скрип втиснулся медико-хлорный запах, какой характерен разве что для морга или же привокзального общественного туалета.

Родион попытался пошевелиться, но тело не слушалось, словно это не он находился в белом зудящем пространстве, а только его глаза. И невозможно было отвязаться от сверлящего мозг буравчика, подгоняемого белым пространством.

Вдруг, далеко за околицей этого нежилого пространства, раздались голоса. Вроде бы мужские. Рожнов напрягся, пытаясь определить что это? откуда? и человеческое ли? Всё, что удавалось услышать, понять, неизвестно каким образом проникло в мозг и обретало смысл. Голоса сделались громче. Люди – если это были они – приближались и вполне могли пересечь границу видимого пространства. Ждать пришлось недолго. Через несколько мгновений не только голоса, но и люди появились в обозримом белом пространстве. Это были настоящие люди, человеки, мужики! И одного из них Рожнов сразу же признал: над ним склонился доктор Яншин.

– Ну, что я говорил, – радостно произнёс доктор. – Не такой человек этот капитан пожарников, чтобы скопытиться! Будет жить! И, помяните моё слово, ещё нас с вами переживёт.

Услышав знакомый голос, Родион не мог сдержаться – из глаз его полились настоящие слёзы. Доктора заметили это и тоже возликовали. Ведь любой отвоёванный у смерти объект доставляет радость и сладкое чувство победы.

Глава 15

Терёшечка вёл Знатнова сквозь рощу, полную диковинных деревьев, цветов и не менее диковинных животных. Меж хвойными сосновыми колками росли иранские рододендроны, индийские кипарисы, уральский вересник. И всё это было опутано африканскими лианами. В чаще сновали не боящиеся людей полосатые еноты, чернобурые лисы и совсем неожиданно из зарослей выскочил настоящий носорог. Только меховые «пушистики» были непривычно большими в этом лесу, а носорог, наоборот, совсем маленьким, казавшимся поэтому игрушечным.

Поверить в необычайность и странную искажённость этого удивительного зазеркалья, было весьма сложно, поэтому Знатнов даже растерялся немного.

– Собственно, почему же растительность здесь не может быть другой? – задал себе вопрос Александр Викторович. – Почему те же кипарисы не могут спокойно тут произрастать, если им комфортно?

Дорога снова их вывела к водоёму внушительной величины, потому как дальний его берег проглядывался километра на два от того места, где стояли мужчина и мальчик. А по ширине из-за подступающих к самой воде джунглей и вовсе никто не смог бы определить расстояние водоёма на глаз.

Но Александра Викторовича поразило не само озеро, а возвышающаяся над поверхностью голова самого настоящего ихтиозавра. Чудовище не шевелилось. Его голова высовывалась из воды метрах в сорока от берега, но неподвижная поза заставила сомневаться Знатнова в естественном происхождении земноводного существа. Если оно живое, то почему даже не шевелится?

А если это чучело, сделанное по описаниям Лох-Несского индивида, то для кого? Ведь здешние старообрядцы никогда доселе не пускали паломников в долину и похвастаться диковиной статуей было не перед кем.

Разные супермены во все времена пытались отыскать дорогу сюда и на Алтай, однако ничего ни у кого не получалось. Искателей просто отправляли не солоно хлебавши и они пускались сочинять мемуарные байки про то, да про сё. В действительности эти байки были простыми «путевыми заметками путешественников» с фантастическим привкусом.

А действительность была очевидной, потому что мысли, услышанные Знатновым от старца Смарагда, да и сам заповедник были вовсе не анекдотами чужих про старообрядцев, мешающих жить, ведущих планету к печальному концу и пытающихся захватить власть над миром. Налицо был пример, когда человек обвиняет в своих грехах всех окружающих, кто подвернётся под руку, только не себя самого.

Но ведь Быструшкин просил привезти отсюда ключ ко входу в Шамбалу, хотя сам не знает, зачем. Что за этим кроется? Очень уж смахивает на вековое стремление к власти. Что старообрядцы, что гитлеровцы, что коммунисты – все ищут одно и то же, но при этом обвиняют во всём бесхитростных искателей приключений, которым не нужна власть над людьми, достаточно только какого ни на есть клада.

С другой стороны, в своих стремлениях к овладению потоками золота, они, возможно, случайно что-то откопали, приоткрыли завесу тайны про истинных поработителей человеческого сознания и «по секрету» передают её друг другу, обязательно страшным шёпотом и обязательно выпучив глаза. Если это так, то старообрядцев допускать к власти над планетой нельзя ни в коем случае. А как это сделать? И всё же, если у старообрядцев есть возможность овладения властью, то почему же этого до сих пор не произошло?

Тот же Быструшкин не скрывал интереса к проникновению в параллельный мир, где можно овладеть властью над этим миром, хотя к власти он относится с видимым безразличием. Или наигранным безразличием? Но тогда зачем они Знатнова в гости приглашали? В общем, скоро всё выяснится. Но сейчас полезно бы узнать о местном чудище.

Александр Викторович чуть было не спросил у Терёшечки, кто придумал такую оригинальную статую поставить прямо посреди озера. А мальчик в это время принялся по-птичьи тонко насвистывать и трещать, как сорока. Услышав это, статуя вдруг ожила, повернула голову в сторону людей, потом резво нырнула в глубину, мелькнув на прощанье чешуйчатой шкурой, украшенной по хребту чёрным кожистым опереньем.

– Так оно всё-таки живое?! – ахнул Александр Викторович. – Поразительно! Настоящее Лох-Несское чудище. И оно услышало тебя!

– Конечно, живое, – недоумённо посмотрел на литературоведа Терёшечка. – Ещё какое живое. Только никакое не Лох-Несское, а наше, Кунгурское, то есть Рипейское диво. И очень умное. А язык у него простой, выучить недолго. Зато поговорить с ним есть о чём. У нас с любым животным можно поговорить, вот только не каждое с нами хочет разговаривать.

– Это почему же? – удивился Знатнов.

– Именно поэтому! – засмеялся мальчик. – Слова ваши прозвучали сейчас, как пролившаяся обида из обескровленных уст кровно обиженного, готового любому и каждому отомстить, сломать, заставить делать неизвестно что и неизвестно зачем, но только лишь бы что-нибудь наворотить.

Человек привык считать себя центром Вселенной и пупом земли, а ведёт себя всегда настолько глупо и отвратительно, что настоящие умные животные просто-таки шарахаются, опасаясь знакомиться с «разумным» агрессором. Пускай-де, люди живут в своём, созданном ими мире, только никуда больше не суются.

Но игра в прятки человека с животным и наоборот немногим помогла в вашем мире. Ведь недаром с давних пор появилась так называемая «Красная книга», куда занесены исчезающие виды животных и созданы строжайшие запреты на уничтожение пока живых ещё, но уже вымирающих особей.

Только все запреты – бестолку. Пока человек не обрекает мудрость и не поймёт, что обязан обучиться любить не только собственное всегда голодное брюхо, а всех живых, весь мир, всю планету без исключения, – до той поры цивилизация обречена на деградацию и вымирание.

– Как ты это себе представляешь? – поднял брови Знатнов. – Что человек должен принять, понять и исполнить, чтобы стать живой частицей развивающегося мира? Или такие «понятия» не дано усвоить живущим ныне?

– Ваш мир всегда жил и живёт по понятиям, – убеждённо произнёс Терёшечка, – изобретённых теми же обитателями вашего внешнего мира, хотя и не очень честными по отношению к другим. Согласитесь, любой закон любой страны никогда не способен защитить интересы обыкновенных жителей. Законы и правила обычно сочиняются тиранами, захватившими власть и не признающими в этом мире ничего, кроме потребностей собственного брюха. Поэтому все сочинённые смертными понятия реальны для очень небольшой кучки живущих, а остальные остаются должны.

– Кому и что? – не понял Александр Викторович.

– Должны выполнять поставленные сиюсекундные задачи по работе, по духовным стремлениям, по всемирному настроению, по накоплению денег, по откладыванию на будущую жизнь – эти планы давно уже изобретены американским Всемирным правительством архантропов и никуда от них не укрыться, как ни крутись.

– Ты так об этом убеждённо говоришь, – искоса посмотрел на мальчика Знатнов. – Так уверенно, что если бы я всю жизнь не провёл в том мире, откуда и ты родом, то сразу согласился бы, что, скажем, в Москве живут одни проходимцы, всё своё существование растрачивая на борьбу не только с окружающими, но и с самим собой. Всё же интересно было бы узнать: для чего тогда существование всего окружающего нас, для чего цивилизация, этика, да и сама жизнь на этой планете – для чего?

– Хороший вопрос, – согласился мальчик. – Только позвольте мне сразу же задать встречный: что человек добивается войнами, порабощением ближних и добился ли когда-нибудь чего-то стоящего? Есть ли победитель в какой-нибудь из войн, постоянно возникающих в вашем мире?

– Видишь ли, – осторожно начал литературовед. – Наша цивилизация – очень сложная штука и ответить так прямо просто невозможно. Я не знаю, насколько ты знаком с воинскими и экономическими устремлениями различных стран уже не твоего мира, но вот мой отец, например, участвовал в Великой Отечественной. И если бы русский народ не поднялся тогда на борьбу с врагом, то Россия давно не существовала бы. Это была священная война.

– Священная? – усмехнулся Терёшечка. – Где и кто называл убийство – священным действом? Давно уже стали известны факты, что Сталин сам готовил нападение на Германию. Просто Гитлер опередил, а опоздавшему – кости! Может быть, для того времени она и была священной, только почему страна-победительница до сих пор стоит на цыпочках перед проигравшими грандиозную битву богатенькими немцами?

Ведь перед европейской валютой даже всемогущий доллар оказался бессилен. Ни одной страной Заповеди Божьи не соблюдаются, и любое нынешнее правительство продаётся и покупается. К чему же плывут такие корабли под управлением заворовавшихся пьяных штурманов?

– Хочешь сказать, что здесь стремление к власти отсутствует? – усмехнулся Знатнов. – А кем же старец Смарагд у вас является?

– Он священник, – серьёзно ответил мальчик. – Он может дать только совет, как поступить в том или ином случае, но ни требовать, ни заставлять не может и не хочет. Если человек учится с малых лет не драться, не красть, не делать подлости, не продаваться за дырку от бублика, не дёргать девочек за косички, то развитие сознания идёт по совершенно иному пути.

Недаром Всевышний послал Сына принять смерть на Кресте. Ведь Крест – очищение от тьмы. Сын Божий позволил распять Себя на изобретённом человеческой злобою древе ненависти, свирепости и жестокосердия. Но бывшее орудие страшного убийства перерождается в единственную опору для помощи человеку во всех его начинаниях, исканиях, заблуждениях. Более того, становится не просто опорой, а защитой от агрессивных тёмных сил.

Этот мир до Распятия был клоакой дикарей. А теперь, живущий без Креста, – богоотступник и проклятый, выбравший сам себе наказание и смерть. Не только земляне сотворены Всевышним, но все сотворены из одного и того же – света и тени. Просто любой из нас, сотворённый по образу и подобию, волен принимать или же отвергать предлагаемый путь, проходя по которому воспитывается душа человека.

«Я уже не называю вас рабами, – говорит Спаситель, – ибо раб не знает, что делает господин его. Но Я назвал вас друзьями, потому что сказал и исполнил всё, что слышал от Отца Моего. Вы друзья Мои, если исполните то, что Я заповедую вам». [47]

– Ты запомнил это наизусть? – удивился Знатнов.

– И не только Евангелие, – улыбнулся Терёшечка. – Один из старцев говорил, мол, воистину безмерна любовь Божия к нам, воссиявшая со Креста Христова! Велик и необъятен Крест Христов! Невозможно постичь ширину и длину его, глубину и высоту. [48]  Так вот. Мама в детстве не раз водила меня в Третьяковку, но из всего бесчисленного множества полотен мне запомнилась только одна картина, написанная Игорем Чашником, художником Серебряного века. Я не помню, как называется картина, кажется «Супрематизм», помню только, что живописец изобразил модерновый крест, соединяющий собой подземные и небесные царства. Не пойму, что такое супрематизм и не стараюсь понять. Просто я назвал эту картину «Воскрешение Креста». Согласитесь, что образ приходит художнику, поэту, музыканту из потустороннего мира. У творческих людей с Зазеркальем просто связь очень короткая, вот они и создают то, что-либо приснилось, либо пришло в озарении, либо свалилось ниоткуда. Я был в коме и видел Зазеркалье, видел тот мир…

Терёшечка запнулся, но быстро справился с замешательством. Всё же Знатнов после такого признания как-то странно посмотрел на мальчика, и это не укрылось от него. Он остановился, откашлялся и упрямо продолжил:

– Да, мне пришлось побывать в потустороннем мире, но никакого светлого коридора в кромешной тьме я не видел. Там светло, это правда. Но свет совсем необыкновенный. Он представляется в виде пятен, полосок и кругов радужного цвета. Тени есть, но они там совсем не такие свирепые, как у нас. Неудивительно, что ангелы, пришедшие к нам оттуда, задыхаются и ничего не видят. Наш мир тёмен, мрачен, неприютен. Тамошним насельникам плохо у нас, только они всё равно приходят, стараясь помогать людям в силу своих возможностей. Просто смысл жизни у них состоит в помощи людям. А у нас ангелов не любят. Любой человек сразу же поинтересуется, к какой партии принадлежит пришедший из параллельного мира, кого готов убить по заказу, способен ли безоговорочно слушаться и отвалить кучу денег за то, что ему разрешают гулять по миру. Поэтому меж людьми и ангелами сразу же возникает непонимание. Больше того, происходит неприятие, и люди ударяются в материализм, а ангелы позволяют демонам тешиться над безумным народом. Но для любого человека учиться жизни никогда не поздно. Я вот ни за что уже не вернусь в тот мир, где родился и потерял много времени. В нашем царстве живёт много потомков космических пришельцев. Об этом также догадывалась моя мама, но она пока ещё сюда не приехала, хотя я жду её. Вы, вероятно, у нас не останетесь и если передадите для неё в Москве письмо – буду очень благодарен.

– Письмо? – пожал плечами Знатнов. – Конечно, передам, мне не трудно. Только сначала расскажи, как вы живёте, как выглядят потомки «космических негодяев», какие у вас государственные принципы? Может быть, я действительно чего-то не знаю или не понимаю, так объясни мне. Если каждому никогда не поздно переучиваться, становиться на другой путь развития, то почему бы и нет? Ведь не получается только у того, кто ничего не делает. А я не прочь понять вашу жизнь, и чем вы своим царством другому миру мешаете? Не секрет, что к вам дорогу ищут разные люди, в разные века, да всё никак ни у кого почему-то не получалось. Интересно, почему?

– Потому что люди с нехорошими мыслями, с недобрыми намерениями к нам старались проникнуть. Проникнуть вовсе не для постижения радости и любви, чисто человеческих чувств, а чтобы чего-нибудь отнять, то есть экспроприировать сделанное другими руками и придуманное другими людьми.

– А я? – дерзко рассмеялся Александр Викторович. – Вдруг и я с недобрыми намерениями? Никто не может знать, с какими мыслями я к вам пожаловал. Что если с нехорошими?

– Екклесиаст знает, – убеждённо сказал Терёшечка. – Иначе тебя не взяли бы на молебен. Иначе не смог бы ты помочь старцам справиться со спутником-агрессором. Ведь позапрошлой ночью вы уничтожили космический спутник, готовый послать команду огневого удара российским ракетным базам по Америке.

– Откуда ты знаешь?

– Я же говорю, здесь люди иначе развиваются, по другим законам живут, своеобразно мыслят – снисходительно улыбнулся Терёшечка. – Чем это плохо? Человеческие мысли трудно сохранить в голове в первозданном виде, а, значит, каждый из живых существ более-менее прозрачен для староверов, чем староверы для чужих.

– Постой-ка, – нахмурился Знатнов и даже остановился. – Значит, ты можешь прочитать о чём я думаю?

– Я пока ещё не очень, а вот у старцев это великолепно получается.

При этих словах лицо Александра Викторовича омрачилось, даже немного вытянулось. Чистосердечное признание мальчика смутило Знатнова. Но что дальше делать с этим признанием?

Они отошли от озера, где жил ихтиозавр, довольно на порядочное расстояние и теперь стояли посреди дороги, по одну сторону от которой раскинулись делянки с овощами, перемежаемые посадками фруктовых деревьев, а по другую – поле, засеянное пшеницей. В этом месте горное ущелье было довольно широким, но пахотные угодья мирно соседствовали с дикими кунгурскими джунглями и обширным водоёмом. Оставалось неясным, как всё-таки такое не маленькое место до сих пор не обнаружили хотя бы с воздуха? Но, похоже, Знатнова сейчас интересовало совсем другое.

– Хорошо, – кивнул он. – Пусть так. Если я допущен сюда, к тому же приглашён пожить какое-то время, значит, не всё ещё потеряно?

– Ничего, никогда не бывает неисправным и неисправимым, – затараторил Терёшечка. – Человек – на то и человек, чтобы находить свой путь среди ошибок, рогаток, соблазнительных ям и всяких там вражьих ухищрений.

– Постой-ка, – опять остановился Знатнов. – Выходит, враги всё-таки имеются? Почему же вы уклоняетесь от сражения и вместо того, чтобы сразиться в честном бою, зарылись в норы?

– Я уже объяснял вам, – нетерпеливо махнул рукой мальчик. – Никогда, ни в одной войне нет, не было и не будет победителей. Человек, срываясь на силовое тираническое самоутверждение, мигом теряет наш путь. Только потерять-то легко, а вот найти, отыскать, понять, распробовать – это дано не каждому. Всё равно как кружка глиняная: упала, разбилась, и ничем ты её не склеишь. Если даже склеишь, то всё равно разбитая посуда долго не прослужит. Так и характер человека – живущий в том мире, понимающий и принимающий его, у нас долго не протянет. Либо сам удерёт, либо нашу жизнь разрушить постарается. Я ведь тоже пытался самоутвердиться здесь, совсем не понимая сущности этого мира. Кажется, мы на одной планете, в одной атмосфере живём, а живём-то совсем по-разному. Вспомните, есть ли на земле место или государство какое, где соблюдают Законы Божьи?! Сам Вседержитель старается показать человеку его могущество и не чинить бездумные пакости. Человек же утверждает везде и всюду, что он-де царь над всем видимым и невидимым. Любой из нас не знает такой простой вещи, что сотворён не просто из глины и духа, а из Света, Тени и Любви.

– Любопытно, – усмехнулся Знатнов. – Выходит, человек совсем не то и не тот, каким привык считать себя во веки веков? Выходит, всё Писание – россказни, типа «одна баба сказала»?

– Вовсе нет, – с жаром перебил мальчик своего спутника. – Человек – это частица Божьей мечты. Ведь Он действительно хотел создать человека счастливым. А любой из нас выбирает свой путь сам, по образу и подобию Божьему, то есть всё, что приводит к неудачам, поражениям, печали и прочим неурядицам – естественный человеческий выбор. К примеру, возьмём нашего прародителя Адама. Весь он был создан из света, и для полного совершенства ему не хватало непроглядной тьмы, то есть познания добра и зла. Хотя через это требовалось полностью отпасть от Бога, по уши окунуться во тьму. Но без жертвы нет любви. А понять любовь можно, только безвозвратно потеряв её. Отведав плода, наш праотец уничтожил наполняющий его свет и до самого дна души своей наполнился тьмой. Только ему тут же нечем стало любить.

– Как это нечем? – удивился Знатнов. – А сердце для чего?

– Сердце – это немного другой орган, – убеждённо произнёс Терёшечка. – Наш праотец был предоставлен самому себе и на собственном опыте отъединённости от любящего Творца должен раскушать всю глубину самовольства. Ведь настоящая любовь не требует доказательств, пояснений и прочего. Человек просто любит. Ни за что, ни почему, ни где и никак. Просто приходит чувство, которое, не находя в теле утраченного органа любви, снова уходит.

– Что? – не поверил своим ушам Знатнов. – В человеческом теле есть орган любви? Как же он выглядит и в каком месте находится?

– У человека есть не только это, – наставительно объяснил Терёшечка. – Все утраченные когда-то органы можно восстановить, только одного хотения маловато. Если же человек сумеет сохранить в себе энергетический Божий порыв, то начинает воскресать орган любви. Если люди поймут, что созданы из Света, Тени и Любви, то развитие человечества пойдёт совсем по другому пути. Вы сможете для себя сравнить наш мир и внешний, чтобы донести эту мысль другим. Давно ваша наука доказала и себе и вам, что стоит только определённой части человечества достигнуть сакраментальной, то есть таинственной степени развития, и сразу всё человечество принимает автоматизм этого развития. То есть, автоматически начинает жить любовью, а не уничтожением или уничижением себе подобных. Вот поэтому мы не хотим никаких поныне существующих в человечестве подлостей, гадостей, жадности, лжи, из-за которых может пострадать наша цивилизация. Мы не утверждаем тем самым, что вот-де мы хорошие, все остальные – варвары и никогда не достигнут Царствия Небесного. Это опять же воинствующая склока меж религиозными страстями, приносящая человеку хаос, в котором он ещё не научился разбираться. Здесь у нас никогда не было и не будет денег, несущих остальному миру только раздоры, подлость, предательство и всякие другие казусы. Вспомните, о чём предупреждал Иисус своих апостолов: «Изгонят вас из синагог; даже наступит время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу». [49] И это всё в угоду идолу Мамоне, когда дом, карьера, выгодная служба, мечта – покрывает всё. Остальное – чистое, светлое, ничуть не выгодное, доброе, так сказать, альтруистическое. Единственное место в мире, где попытались отказаться от засилья денег, это еврейские кооперативы кибуци. Но и там дела происходят не слишком успешно, потому что если делаешь что-то, то надо до конца, а не ограничиваться половинчатыми мерами. Хотя, что с евреев спрашивать, когда они до сих пор Машиаха, то есть Мессию ждут? Вот и явится к ним «долгожданный» Мессия архантропов, всё к тому идёт. Чтобы мир спасти, надо его весь перекраивать, перестраивать и переделывать. Но никогда не следует «изобретать новые велосипеды». Вот муравьи, например, тоже с нами на этой же планете живут, а у них совсем другой мир, скорее больше похожий на нашенский, здешний, чем на остальной внешний. Вон и город наш впереди. Там, возле пропасти, видите?

Знатнов присмотрелся, куда указывал мальчик. Впереди по курсу дорога выходила к огромной, не покрытой травой сопке, примостившейся между отвесной скалой Уральских гор и крутым провалом, уходящим вниз на более низкий уровень.

Сопка действительно была похожа на очень большой муравейник.

Даже жители этого муравейника были видны отсюда. И так же, как насекомые, что-то делали снаружи муравейного города, заходили и выходили через множество чёрных отверстий в боках сопки. Сложенная из брёвен, перемешанных с глиной, сопка была окружена снаружи лентой дороги, заканчивающейся наверху возле огромной шишки красного цвета, окружённой серебряными маленькими ёлочками.

– Это Пирр, [50] – пояснил мальчик, заметив, что гостя заинтересовала маковка деревянно-глиняного муравейника, выкрашенная в красный цвет. – Там наша обсерватория, и туда мы в первую очередь сходим. Надо с жилищем от красного угла знакомиться, как и с животным – с головы. Если вы не узнаете нашу жизнь – так и будете чужих слушать, мол, какие-де старообрядцы плохие и подлые. От остальных прячутся, не пускают к себе поглядеть и примериться, не вводят у себя рабовладельческих законов, принятых во всех странах, не молятся Золотому Тельцу.

В общем, множество всяческих «не». Но одно из них гораздо интереснее: никто из староверов НЕ напрашивается ни в гости, ни для знакомства, ни для обмена идеями и товаром с вашим деградирующим миром, а вот чужие лезут. Ох, как им не нравится наша цивилизация! А почему, вот вопрос? Ведь ни о наших городах, ни об алтайских, внешнему миру почти ничего неизвестно.

– «Чужие», как вы их называете, давно уже везде и всюду пролезли, – печально заметил Знатнов. – В нашем мире население официально зомбируется с помощью телевидения, присвоения числовых кодов и психотропных диверсий в сознании. К сожалению, и я этому подвергался, только не подозревая, зачем и куда направлены мои «осознанные» действия. Ну да ладно, после разберёмся…

Меж тем дорога закончилась у подножья холма, сложенного из пропитанной чем-то древесины. Александр Викторович сразу вспомнил строения, откопанные археологами в Аркаиме, напоминающие тоже такие вот древесно-глинистые переплетения. Только древний город на Сынташте выглядел много аккуратней и уютней, хоть и было ему от роду никак не меньше пяти – шести тысяч лет от роду.

Вероятно, этот холм был сложен из глины и брёвен по наитию. Описания «донашеэровских» застроек Аркаима где-нибудь да сохранились, а вот как подгонять и в каком ряду брёвна класть «торчком», а в каком – «ложком» не могли определить первые насельники этого таинственного рипейского ущелья. Лепили, как придётся, но налепили с толком.

Неширокая прочная дорога уходила серпантином вверх на вершину, а внизу имелся довольно широкий вход вовнутрь сопки, сложенной их хвойных стволов. Коридор был тёмен и пуст, поэтому Терёшечка повёл гостя по наружной дорожке.

– Здесь быстрее дойдём, – пояснил он. – А с внутренним устройством города ещё успеем познакомиться. Тем более, внутри жители будут отвлекать, а мы пока что не имеем права расслабляться.

Тут же, у подножья муравейного города, недалеко от обрыва, стояли бревенчатые сараи и в одном из них виднелись сквозь незапертые ворота несколько коней, мирно хрумкающих овёс в стойлах и не обративших на пришедших никакого внимания. Людей в этом месте пока не было видно, причём, появление двоих путников со стороны храма, животных нисколько не удивило.

– А дно в пропасти имеется и что там, на нижнем уровне? – поинтересовался Знатнов.

– Там – продолжение нашего царства, – Охотно объяснил мальчик. – Мы сейчас находимся на высоте тысячи метров над уровнем моря.

– Согласно Кронштадтского футштока? – засомневался Александр Викторович.

– Конечно. А там, – Терёшечка показал на крутой обрыв, – внизу в виде огромных балюстрад ещё несколько долин. И пресная вода течёт туда подобно Ниагарскому водопаду. Дальше – подземное царство. Но не мёртвое, а то самое, где хозяйничает Медной горы Хозяйка.

– Ну, прям, как в сказке, – съехидничал Знатнов.

– Прям, не прям, а скоро сами увидите. А сейчас нас ждут в Пирре.

Мальчик прибавил прыти, зашагал к вершине холма по внешней дороге и махнул рукой гостю, чтоб не отставал. Дорожка здесь была не очень широкая, выложенная поперек хорошо подогнанными брёвнами, скреплёнными меж собой выкованными скобами. По дороге, видимо, не только ходили, но и ездили на каких-то имеющих колёса приспособлениях, поскольку на деревянной мостовой имелся чётко отпечатавшийся рифлёный след колеса.

Весь холм был искусно сконструирован. Несмотря на это, вездесущие русские одуванчики уже поселились на пробивающейся меж брёвнами глине. К счастью, жизни не прикажешь где развиваться положено, а где нет.

Александр Викторович приглядывался к необычному муравейнику, отличавшемуся от настоящего не только непомерной величиной, но и удивительной архитектурой. В настоящем муравьином царстве всегда все работают: что-то тащат домой, что-то из дома, что-то складывают, что-то растаскивают. Здесь работа совершалась подобным образом, с добавлением человеческой смекалки.

В общем, все заняты делом. Внутри города слышались какие-то звуки, похожие на удары кузнечного молота, но звуки скоро затихли. Знатнов с Терёшечкой продолжали подниматься наверх.

В этом муравейнике, кроме чёрных выходов на дорогу, ничто не привлекало взгляд. Может быть, на деревянно-глинистой перегородке не хватало просто какого-нибудь орнамента, но стена казалась намного грубее, неприятнее, неуютнее, чем строения откопанные археологами Аркаима.

Впрочем, у каждого города должна быть своя архитектура, на то он и город.

Правда, маковка, выполненная в виде еловой шишки или луковички, покрашенная в красный цвет, скорее всего, отваром из той же луковой шелухи, радовала глаз.

Сложена она была, как сказочный терем какой-нибудь Василисы Прекрасной из осинового лемеха. [51] Во всяком случае, там гостей ждали. Боковая дверь в шишке открылась, и на деревянную веранду вышел человек. Не сказочная царевна, а простой мужик. С бородой, в сапогах, красной, под цвет наружной стене, косоворотке с накинутой поверх кожаной жилеткой и картузе, сдвинутом на затылок. Встречающий терпеливо ждал гостей, постукивая вицей [52] по зеркальному голенищу сапога «бутылочкой».

Александр Викторович и Терёшечка умерили шаг, потому как в гости надобно ходить степенно. Тем более, что и хозяину, и гостям надо было присмотреться друг к другу, хотя бы издали.

– Здравии будте, боляре, – отвесил бородатый хозяин поклон гостям.

– Мир вашему дому, – ответил мальчик.

Знатнов, молча, поклонился, и оба путника проследовали за хозяином по узкой винтовой лестнице в деревянную маковку муравейника. Лестница вывела всех троих в широкую круглую залу, по стенам которой меж стеллажей с книгами и письменными столами громоздились диковинные неизвестные приборы, а в центре залы от пола до потолка поднималась многогранная стеклянная призма. Она не служила колонной, поскольку не подпирала крышу. Её назначения, как и множества приборов, Знатнов пока ещё не знал, но все предметы в помещении сразу же привлекли его внимание, поскольку ни одного из приборов, которые он видел во внешнем мире, здесь не заметил.

– Александр Викторович – гость у нас, – начал Терёшечка. – С благословления старца Смарагда.

– Знаю, всё ведомо, – кивнул хозяин терема. – Величать меня Будимир или просто Мирик. [53] Зде царство моё, зде душа моя.

– Я уже догадался, – Знатнов всё ещё продолжал осматривать диковинную внутренность терема. – Терёшечка говорил, что у вас есть обсерватория. Где-нибудь высоко в горах?

– Охти мне, – всплеснул руками Будимир. – Куды в горы-то? Тамока токмо Крест Воскресший. Зде всё, зде и буде. Чё знать хочеши? Враз всё и увидеши.

– Мирик, покажи осколки спутника, – попросил мальчик. – Александр Викторович с удовольствием глянет, что натворил. Уж точно, это будет похлеще всякого растолкования.

– Всё ладом сотворено, – улыбнулся Будимир. – Вот, глядит-ко.

Он подошёл к одному из приборов, если это можно было назвать прибором, поскольку часть письменного стола вместе с тумбой состояла из стекла. Сквозь его толщину бутылочного цвета нельзя было ничего рассмотреть, да и освещения в помещении не хватало. Лишь под самым потолком сверкала множеством лучей холодная звезда, напоминавшая Терёшечкин кристалл, которым он пользовался в пещере.

Подошедши к столу, хозяин странной лаборатории прикоснулся на его поверхности к каким-то тумблерам. Раздался щелчок, и многолучевая звезда сразу же увеличилась в размерах, покрывая мощным ровным светом весь зал.

– Ух ты! – прищёлкнул языком Знатнов. – Электричества у вас хоть отбавляй!

– Да это всё лунные камни, – пояснил Терёшечка. – В Медной горе у Хозяйки их множество. Из такого же камня и Каменный Цветок сотворён.

– Какой Цветок? – не понял Александр Викторович. – Уж не сказочный ли? Не Данилой ли мастером выточенный?

– Почему же сказочный? – удивился мальчик. – Самый настоящий. А выточил точно – Данила-мастер. Такие Цветы без внимания не пропадают, но и людей к себе не очень-то пускают. Вот и осталось одно сказание о Каменном Цветке. Да вы его сами скоро увидите. Вот тогда и поймёте, что в мире сказка, что ложь и кому верить можно, а кому не след.

В зале стало светло, как днём. Засветилась также и стеклянная часть стола. Но сквозь зеленоватую поверхность не видно было внутри тумбы ничего, кроме проникающего изнутри света. Вспыхнула также и призма в центре лаборатории.

Но свет внутри призмы вдруг погас. Вернее, изменился на непроглядно-чёрный. В следующую секунду Знатнов понял, что внутри призмы, как в зеркале, отражается космическое пространство, усыпанное мириадами звёзд. Космос поражал своей глубокой видимостью и непрозрачностью, как будто пещерная темнота выплеснулась прогуляться за околицу по Вселенскому тракту, усеянному завихрениями сверкающего алмазом песка.

Внизу лабораторной призмы виднелся какой-то сплошной, но ровный оранжево-зелёный свет. Александр Викторович узнал в этом свете отражение Земного шара, словно отражение в зеркале. Или будто он сам летал высоко над поверхностью и рассматривал Землю с высоты метеоритного полёта, отсвечивающую необыкновенными цветными бликами. Впечатление было настолько оглушающим, что Знатнов мог только разглядывать окружающую его изморозь звёзд, ничего не говоря и ничего пока не соображая.

Вдруг из чёрной глубины откуда-то сбоку начало расти изображение планетарного спутника с раскинутыми в стороны крыльями солнечных батарей и параболическими антеннами. Спутник медленно крутился вокруг своей оси, но кроме этого не подавал больше никаких признаков жизни.

Изображение уплыло в сторону, а на смену ему из космического пространства вынырнула ещё одна станция, только в разрушенном виде, словно внутри спутника произошёл взрыв, не осколки взорванной станции почему-то летали кучно, сохраняя параметры прежней орбиты..

Если она развалилась бы от взрыва, то каждый из кусков имел бы свою траекторию вокруг Земного Шара. Здесь же огромные части спутника плавали в космосе рядом, не думая никуда улетать. Но один из частей развалившегося космического агрегата привлекал особое внимание блеском усечённой стеклянной пирамиды интенсивно подсвеченной изнутри. Однако свет внутри оригинальной ёмкости был кроваво-красным и почти полностью заполнял всё внутреннее пространство спутникового цилиндра.

– Вот тамо-ка жало аспида, – показал Будимир на огненный сосуд. – Ещё бы чуть и сигнал ракетного онгона был бы послан. Ан нет, не обломилося чужим. Вам четверым Всевышний силу дал обсрамить аспида.

– Но как это получилось? – ахнул Знатнов. – Какая сила? Мы же только молились возле прирамиды.

– Это есть сила ваша, – Будимир снова указал на космические осколки. – Зде могутна человечья энергия расколола аспида, а окромя него другие военные спутники не настроены пока на отдачу приказа. Вот и не состоялась война, как чужаки не кожилились.

– Эти осколки – части спутника, уничтоженного вашей совместной психической энергией, – постарался пояснить мальчик, увидев, что гость никак не может понять суть и осмыслить мощь энергетического удара, посланного четырьмя молящимися. – Если бы не ваша молитва – быть бы Третьей Мировой. А мы уже давно почивали б на кладбище.

– Я не знаю, как твой избор быв, – поддержал Терёшечку хозяин лаборатории. – Токмо не позволили вы Сатане лживому потешиться. А уж ему-то страсть как хотелося. Ой, страсть!

– Подождите, – попытался уточнить Александр Викторович. – Так мы с Быструшкиным должны были помочь старцам в борьбе с дьяволом? То есть предотвратили Армагеддон?

– Истинно так, – закивали мальчик и Будимир.

– О, Боже! – закатил глаза Знатнов.

– Чё жалишься? – Пожал плечами Будимир. – Радоваться должнон. Противу избору не попрёшь.

– И я так думаю, – поддержал хозяина терема мальчик. – Кому суждено сгореть, тот никогда не утонет.

– Но ведь эти чужие столько плохого мне про староверов наговаривали! Что же, простой навет?

– Истину глаголешь, – согласился Будимир. – Многих соблазнили в миру, многих ещё соблазнят. Христос промолвил кодысь, мол, явятся-де тысячи лжепророков, назовутся именем Моим. Так что не кручинься ты. Все мы в Господе помянуты будем, и радуйся о душе своей.

– Вот что вы вчетвером сотворили, – Терёшечка кивнул на осколки. – А вот эта тутошняя аппаратура – наше будущее. Ни больше, ни меньше. До таких измыслий остальным людям, как до Луны пешком. Я не больно-то пока в технике разбираюсь, только не техника зде. И работают эти аппараты безотказно, не то, что человечьи железны-кони, трактора то есть.

Он прошёлся по лаборатории, касаясь руками расставленных в хаотическом беспорядке диковинных приборов, которые никак нельзя было назвать аппаратами, поскольку ничего механического в этих агрегатах действительно не было. А из чего и как они были сделаны, Знатнову пока никто не пояснил.

К тому же, как они работают, это литературоведа сейчас интересовало меньше всего, потому что, наконец, тема давно существующего Апокалипсиса до него дошла в полной мере. Он всё-таки понял, что Вселенская война идёт с давних лет и не пощадит никого, в особенности слабых. Весь вопрос в том, кто ты человек и на чьей ты стороне? «…с кем ты: с жертвами? со стрелками? в лёгком клёкоте чёрных курков».

И перед этим вопросом уже сейчас будет поставлен каждый житель, каждый насельник нашей планеты, считающий её невыбираемой родиной. Вероятно, многие уже сделали свой выбор, но большинство живёт всё тем же вчерашним днём, не думая, не заботясь ни о чём. Только кайф – власть, деньги, женщины, вино… – а что ещё надо простому смертному?

Будимир снова подошёл к одному из своих приборов, что-то покрутил, нажал кнопки, и внутри призмы картина космического пространства изменилась на земной небосвод. Более того, небо сияло яркими голубыми красками над современным городом. Здания видны были с большой высоты, как будто летящая в небе тарелка инопланетян снимает всё на кинокамеру и сразу же передаёт информацию в Кунгурский заповедник.

Голографическое изображение стало увеличиваться, и над домами ясно обозначилась Останкинская телебашня, вокруг которой собралось множество машин разного назначения, в том числе пожарных. Никакого дыма уже не было. Но по суете людей можно было судить о нынешнем незавидном состоянии, умудрившейся сгореть бетонной иглы. Башня так и осталась стоять устремлённая в небо с видимым желанием проколоть чистый небосвод, чтобы соединиться с тем летающим на орбите раздавленным космическим телом, ещё так недавно безоговорочно принимавшим смертоносные сигналы.

– Вот она, погорелица, – кивнул на башню Будимир. – А сейчас напарников ваших отыщем.

Изображение увеличилось настолько, что крупным планом стали видны входяще-выходящие люди возле стеклянных дверей вестибюля башни. Вдруг двери открыли пошире и двое здоровых санитаров вынесли носилки, на которых лежал человек в диковинном ярком комбинезоне, испещрённом пятнами ядовитой сажи. Александр Викторович не знал в лицо этого спасаемого, которого санитары несли к стоящей неподалеку «Скорой помощи», но сердце у литературоведа вдруг непроизвольно ёкнуло.

Тут же из дверей показались ещё несколько человек, среди которых двое были одеты в такие же яркие комбинезоны, измазанные всё той же угольной сажей и копотью. Мужчину Александр Викторович тоже не знал, а другим спутником пожарника оказалась молодая женщина. Знатнов непроизвольно сделал несколько шагов к призме, потому как третьим пожарником, одетым в защитный скафандр, была его дочь!

В это невозможно было поверить! Да и что Ксюхе делать среди пожарников? Бред какой-то. Знатнов всё мог предположить, во многое поверить, но чтоб его дочь принимала участие в тушении пожара?! Точно бред! Собственно, дед никуда её не пустил бы.

– Картинка, конечно, хорошая, но это фальсификация какая-то, – уверенно пожал плечами Знатнов. – Вот эту девушку, снимающую пожарный комбинезон, – он ткул пальцем в изображение, – я знаю лично! Её там просто не может быть!

– Вы правду баете? – удивился Будимир.

– Стопроцентную. Это моя дочь! Она не пожарник и никак не могла бы оказаться в этой команде. Так что тут какое-то недоразумение.

– Странно, – подал голос Терёшечка. – Наши приборы никогда не ошибаются.

– Всё может быть! Не может быть только моей дочери среди команды пожарников или МЧС, – не сдавался Александр Викторович. – Не знаю, откуда берутся такие картинки, но свою дочь я знаю. Никак не могла она оказаться среди этих мужиков!

– Может быть, это вовсе не она? – предположил мальчик. – Может быть, эта девушка просто похожа?

– Нет, – покачал головой Знатнов. – Изображение довольно крупное. Ошибиться просто невозможно. Хоть мы и живём недалеко от этого пожарища, но дочери вовсе нечего там делать. Она будущий журналист! Или хочешь сказать, что ей предложили сделать с места происшествия сногсшибательный репортаж? Да её никогда не отпустил бы на такой отчаянный поступок мой отец – её дед. Так что информация заведомо неверна.

– Донедже не весть кто дева сия, – согласился Будимир. – Токмо сей час проведаем.

Он покрутил какие-то ручки прибора, и внутри призмы прямо над головой девушки вспыхнула надпись: Знатнова Ксения Александровна…

Более мелкими буквами обозначался домашний адрес и краткое резюме. Такого просто не могло быть, но это всё-таки было и заставляло поверить в факт существования суперприбора, определяющего биографические данные человека. С этой необычайностью нелегко было согласиться, но перед глазами маячило застывшее изображение девушки и полное резюме.

– Фантастика! – только и смог прохрипеть Знатнов.

Голос его сразу осел. Он растерянно, даже как-то затравлено посмотрел на хозяина старообрядческой лаборатории, не решаясь больше произнести ничего.

Будимир понял состояние гостя, кивнул и выключил прибор.

– Сей час помозгуй, обомни и себе реши – дати ли душу? Братие завсегда не станет окаляти тебя и споможем, чем сможем.

– Вероятно, мне надо бы вернуться в Москву, – задумчиво произнёс Александр Викторович. – У вас здесь всё великолепно, приятно – просто рай Господень, ничего не скажешь. Но там дочь моя! Куда её занесло? Просто тревожно как-то стало. Я, без сомнения, приеду ещё к вам, если не прогоните, но в такой момент надо быть дома. Вы понимаете?

– Правду, правду баешь, – согласился Будимир. – Зде и дом, и мысли неповетренные. Из гостя – да насельником станешь, ежели по-нашему Божьему путю шагать вознамеришься. Но через Кунгур и Пермь нельзя. Чужие тамока.

Зараз порешат и не помянут. Поди, пробовал кулака ихнего? Всёжаки у них, как у пауков в банке. По-другому не будет.

– Что же делать? – растерялся Знатнов.

– А нулевым мостом пройдёшь, – вставил слово Терёшечка. – Пробовать не надо, не впервой. Я смогу и сделаю, но только назад в Аркаим. Тем более, что Быструшкин ключ просил. Кто ж ему передаст, коль не ты? И ключ-от искать не надобно, зде он у Будимира.

– Ой-ё, – вздохнул хозяин лаборатории. – Да никак Костя под Алатырь Бел-Горюч камень сбирается? Пламени онгона не откушивал, ан поздно не стало бы.

Человече открыть дверь должон – это так. Токмо откроеши, не запрёшь уже. А демонов туда пускать нельзя. Погубят землю.

– Знаешь, Будимир, – заступился за Быструшкина Терёшечка. – Старец Смарагд не тебе ли говаривал, отдать ключ-от, кто придёт за ним. А то и сам не ам и другим не дам! Неча старцу супротивничать.

– Пришёл гостенёк, пришёл, – согласился Будимир. – А посвящаться думает али как?

– Ежели его Екклесиаст со Смарагдом на молебен выбрали, – взъерепенился Терёшечка, – то это само собой мистерия посвящения. А не веришь, так у старцев спроси!

– Так-то оно так, а на Кресте повисеть надобно, – вздохнул хозяин.

– О чём это вы? – вмешался Знатнов. – Задней пяткой чую, обо мне речь, но что к чему – не пойму. Объяснили бы, сердешные, недотёпе нездешнему.

– Тутока просто всё, – уверил его Будимир. – Дак ты чужой обломок, а с распятием – дак совсем не чужой.

– Чтобы мне быть не чужим, – стал уточнять Знатнов, – необходимо меня же распять, если я правильно понял?

– Вы, Александр Викторович, не пужайтесь так, – попытался успокоить его мальчик. – Здесь у нас существует особый обряд посвящения. Известно ведь, чтобы ступить на дорогу истины, надо проникнуть в таинство. Мистерию пройдёт каждый, кому путь уготован.

– По-сути, мистерия ваша – предбанник истины, то есть предвестник, – усмехнулся Знатнов. – А истина ли то, что мне предлагают?

– Вот для этого вам и надо было пожить хоть немного среди нас, понять, отведать, раскушать наш мир, но вам необходимо в Москву вернуться. Ведь так?

Мальчик выжидательно смотрел на Знатнова, от этого взгляда литературоведу стало очень неуютно. Ведь он же сам выбрал свою дорогу, решив срочно вернуться. Но ведь там дочь! Не бросать же её… собственно, куда не бросать? Ксюха уже принимала участие в тушении пожара. Она жива, здорова, чего и другим желает. А здорова ли?..

– Знаешь, Терёшечка, может, я что-то не так делаю, – Знатнов подыскивал оправдательные слова. – Скорее всего, могу и пожалеть потом, но когда у тебя собственные дети появятся, ты тоже о них беспокоиться будешь. Хорошо, если у Ксюхи всё нормально. А если нет?..

– А ежели нет – помочь сможете? – подхватил мальчик. – Разрешить нависшие над Москвой проблемы и скомандовать: вот то нельзя, а вот это – льзя?

В лабораторном тереме повисла тишина. Казалось, Терёшечка с Будимиром специально дают время гостю обмозговать происходящее. После любого решения, любого свершения, пути назад часто бывают отрезаны. А здесь дилемма была более чем серьёзная.

– Не труди башку-то, – рассудительно произнёс Будимир. – Надо – дак ступай себе с Богом. А коли очищения хошь – дак повиси на Кресте-то. Крест-от никому помехой не был. Дак решай, человече, путю свою обозначь и выбери, на то тебе и башка твоя.

– Упрашивать никто не будет, – пояснил мальчик. – Сам решил, сам получил, сам жалеешь или же сам радуешься. Старец Смарагд учит, что всегда надобно следовать за мечтой с